Этим утром Ильзе проснулась раньше обычного. Клерхен еще спала, беспокойно ворочаясь на своей койке. За окном было еще темно, и Штебе с замиранием сердца вглядывалась в крошечный квадратик под самым потолком, закрытый толстой решеткой. Женщину охватила неизъяснимая тревога, она почему-то хотела во что бы то ни стало увидеть солнце.

«Возможно, именно сегодня все и случится», — подумала она, вглядываясь в беспросветную мглу.

Предчувствие не обмануло Ильзе. Буквально через пять минут в коридоре послышались звук шагов, уже знакомый до боли скрип железной двери, и вот в камере стоял вахтман. В его руках какой-то сверток из коричневой материи. Он небрежно кинул его на койку Ильзе и коротко велел:

— Одевайся.

Штебе молча развернула его.

Платье! Длинное приталенное изящное платье темно-зеленого цвета.

Похоже, оно было бы впору Ильзе.

— Откуда у вас это? — спросила она.

«Может, это передала мама?» — появилась у нее робкая мысль, но надзиратель тут же развеял это предположение:

— Неважно. Но если тебе так интересно, это платье сняли с заключенной, которая скончалась сегодня ночью.

Почесав нос, вахтман прибавил:

— Сегодня у тебя суд, и ты должна выглядеть нормально, а не пугать судей своими вонючими лохмотьями.

Ильзе отодвинулась в сторону, словно платье было заражено чумой.

— Я не надену чужую вещь, тем более снятую с умершего человека, — сказала она. — Вы должны были вернуть это платье ее родственникам!

— Ага. Расскажи еще, что я должен делать, — зевнул охранник. — Живее одевайся! Ты должна быть благодарна, что тебя решили переодеть перед важным мероприятием! Тебя будет судить доктор Крелль. И не один, в помощники к нему приставлен вице-адмирал Арндс. Между нами, у тебя нет ни малейших шансов. Но выглядеть подобающе ты должна, чтобы не опозорить себя.

Ильзе с трудом спустила ноги на пол. Вахтман увидел ее черную раздувшуюся ступню, и в его глазах промелькнул страх.

— Ваше начальство боится, что судья Крелль увидит, как со мной обращались следователи гестапо? — спросила Ильзе. С неимоверным трудом ей удалось встать на ноги, точнее лишь на здоровую ногу. Касаться пола искореженной ступней было невозможно из-за пульсирующей боли, которая ланцетом пронзала все тело. — Но мне нечего стыдиться, — сказала она. — У меня такое платье, какое есть. И нет обуви, так что я пойду босиком.

Некоторое время вахтман молчал, размышляя, как поступить. Насильно переодевать эту упрямицу он не желал, да на это и не было времени. Будь что будет!

— Ты сможешь сама идти? — хмуро спросил он, стараясь не смотреть на искалеченную ногу Ильзе.

— Постараюсь.

— Я не собираюсь тащить тебя на себе. Если получится, найду палку или костыль.

— Буду премного вам благодарна, — улыбнулась Ильзе, едва сдерживая слезы от усиливающейся боли.

— Пока что не за что благодарить. Если не найду, на суд тебе придется скакать на одной ноге. Или ползти.

— Значит, поползу, — пообещала Ильзе.

Вахтман вышел, что-то бурча себе под нос. Он вернулся спустя двадцать минут, держа в руках костыль:

— Вот. Но если ты решишь проверить с помощью этой штуковины мой череп, тебе не поздоровится.

— Вы действительно боитесь, что я могу ударить вас? — спросила Ильзе, опираясь на костыль. — Не думаю, что у меня много шансов против вас даже с этой деревяшкой.

— На выход.

— Ильзе, я буду молиться за тебя! — сказала Клерхен. Ее бледное лицо мерцало в сумерках камеры, и Штебе почему-то подумала о серебряной монете на дне пруда.

Пока Ильзе преодолевала многочисленные коридоры, мимо нее прошествовала небольшая процессия — охрана вела заключенных. Среди арестованных она с изумлением узнала Курта Шульце — радиста, с которым долгое время работали члены группы Альты. Лицо пожилого мужчины было осунувшимся, один глаз заплыл, превратившись в щелку. Курт тоже узнал Ильзе и успел подмигнуть ей здоровым глазом. От этого незатейливого и вместе с тем дружеского жеста на душе у нее потеплело, и даже грызущая боль слегка отступила в тень.

Еще несколько минут, и вскоре Ильзе была в главном зале Имперского военного трибунала. Советник МИДа Рудольф фон Шелия уже сидел на скамье подсудимых, о чем-то разговаривая с адвокатом. Заметив ее, Ариец тут же отвел взгляд в сторону.

Кроме тюремной охраны, в зале судебных заседаний больше никого не было. Как только Ильзе опустилась на скамью, вахтман забрал у нее костыль и, заковав ее руки в наручники, встал рядом.

«Они меня боятся?» — изумленно пронеслось в голове Ильзе, и она посмотрела на стальные «браслеты», которые опоясывали ее запястья, грязные и исцарапанные. «Боятся больше, чем Шелия, — ведь его руки свободны…»

Она взглянула на бывшего дипломата, поймав себя на мысли, что проведенное в тюрьме время заметно сказалось на Арийце. Даже новый костюм, который ему, вероятно, для суда передала супруга, не мог скрыть происшедших с Шелия изменений — он сильно осунулся, похудел, а его волосы стали совершенно седыми. Казалось, за этот месяц дипломат постарел на пару десятков лет.

«Если у Шелия есть адвокат, то его должны предоставить и мне, — подумала Ильзе. — Чтобы была хотя бы видимость соблюдения всех формальностей процесса…»

Словно в подтверждение мыслей Ильзе перед ней неожиданно возник вертлявый мужчина средних лет в черном костюме. Он представился ей, сообщив, что является ее законным представителем.

— Вы говорите это мне за три минуты до судебного заседания? — спросила Ильзе.

Вместо ответа адвокат брезгливо взглянул на босые ноги женщины и сделал шаг назад.

— Я ознакомился с вашим делом и не хочу давать ложные надежды, — сказал он. — Улики, собранные обвинением против вас, неопровержимы. И оспаривать их, с моей точки зрения, нет смысла. Единственный выход для вас — дать признательные показания и раскаяться в содеянном. Судья примет это во внимание.

Ильзе усмехнулась.

— Большое спасибо.

Больше своего адвоката Штебе не видела.

Первым началось рассмотрение дела Шелия. На протяжении всего процесса он постоянно шушукался с адвокатом, и тот изредка похлопывал его по плечу. Но Ильзе не могла не заметить, что лицо защитника было кислым и оптимизм в его глазах угасал с каждой минутой.

«Неужели Ариец действительно на что-то рассчитывает?!» — думала она.

Ильзе едва успевала следить за ходом судебного заседания — настолько быстро и скомканно оно проходило. Наконец слово дали прокурору, и Редер с непроницаемым лицом вышел к трибуне. Его четко поставленный голос постепенно возрастал, набирая сокрушительную силу. Собранные доказательства были абсолютно бесспорны. С присущим ему пафосом и торжественностью Редер представил суду расшифрованные радиограммы русских, а также ту злосчастную расписку, которую нашли при себе у агента-парашютиста Франца, задержанного в квартире Ильзе. Кроме того, в швейцарском банке был обнаружен счет Шелия, на котором числилась внушительная сумма, происхождение которой дипломат не смог внятно объяснить.

Когда пришло время для конкретных обвинений, прокурор бушевал так, что от его громогласного голоса вибрировал воздух. С полыхающими глазами и побагровевшим от гнева лицом он напоминал дьявола в преисподней.

— Все это безоговорочно доказывает, что обвиняемый многие годы работал на советскую разведку!

Закончив с Шелия, Редер с не меньшим рвением набросился на Ильзе.

— Вы предали германский народ! — с надрывом перечислял он. — То, что вы сделали, ничем, как изменой фюреру, не назовешь! Ваши действия равносильны удару ножа в спину самоотверженным солдатам вермахта! Тем самым доблестным бойцам, которые проливают свою кровь, воюя с преступным режимом большевиков!..

Переведя дыхание, Редер вперил свой злобный взор в Ильзе.

— Взгляните на них, уважаемые судьи, — процедил он, делая широкий жест рукой. — Кто сидит перед вами? Люди, которые руководствовались какими-то соображениями или идеями? У них были какие-то цели? Нет! В основе мотивов подсудимых были исключительно низменные чувства! Советская военная разведка щедро оплачивала труд этих предателей, которые за тридцать сребреников продавали секреты великой Германии!

Ильзе слушала прокурора с бесстрастным лицом. Лживые и порою оскорбительные высказывания обвинителя совершенно не затрагивали ее душу. С таким же успехом Редер мог пытаться расшевелить каменную глыбу, швыряя в нее песок либо поливая водой. Прокурор бесновался, изрыгая обвинения и проклятия «предателям», и его слова плыли, как обрывки старой размокшей газеты, которую гонит весенний ручей. Ильзе едва вслушивалась в суть его речи…

Она смотрела сквозь судью, прокурора, тюремную охрану, черные шторы и видела своих друзей и близких, которые были так дороги ее сердцу. Причем незримая пленка жизни Штебе словно отматывалась назад. Вот они с Карлом стоят в парке и он нежно целует ее, делая предложение. А здесь Ильзе с матерью готовят жаркое, они шутят и смеются… Вот Гернштадт… А это ее брат Курт Мюллер — как он там сейчас?!.

Она с трудом стряхнула с себя обрывки трогательных воспоминаний, услышав низкий голос председателя суда. Оказалось, Крелль уже несколько минут зачитывал приговор. Он говорил намного быстрее и тише прокурора, и Штебе с огромным трудом удавалось понять, о чем идет речь. Единственное, что она смогла уловить, это «пособничество врагу» и «шпионаж».

Собственно, дальше можно было и не слушать.

— …была зачитана описательно-мотивировочная часть приговора, — известил судья. — Резолютивная будет готова после того, как приговор утвердит фюрер…

Как только он закончил, к судье метнулся адвокат Шелия, положив на стол какой-то документ. Как позже узнала Ильзе, это было прошение о помиловании.

Спустя несколько минут приговор был отправлен курьером в имперскую канцелярию. Ознакомившись с приговором, Гитлер вынес свое решение, которое уже не имело обратной силы. По сути, это был военный приказ.

Сутки пролетели для Ильзе как одна секунда. В какой-то момент ей даже показалось, что она никуда не выходила из зала суда. И путь, проделанный Штебе до камеры и обратно в зал заседаний, который больше напоминал изощренную пытку, не оставил в ее памяти следа. Мысленно Альта приготовила себя к самому худшему. В отличие от Шелия, который, похоже, все еще продолжал надеяться на чудо.

Наконец утвержденный фюрером приговор вернулся в суд, и председатель Крелль поднялся со своего судейского кресла, на котором пестрело изображение орла и свастики. Надетая на нем черная мантия делало судью похожим на гигантскую летучую мышь.

— Распоряжение фюрера по приговору военно-полевого суда в отношении Ильзе Штебе и Рудольфа фон Шелия, — сухим отрывистым голосом заговорил Крелль. — «Я утверждаю приговор имперского военного суда от 14 декабря 1942 года в отношении бывшего советника посольства Рудольфа фон Шелия и редактора Ильзе Штебе… Ходатайство о помиловании Шелия отклоняю. Приговоры привести в исполнение, а именно: в отношении Рудольфа фон Шелия — путем повешения. Ильзе Штебе смертный приговор привести в исполнение посредством отсечения головы…»

Судья поднял голову, обведя тяжелым взглядом подсудимых.

— Подпись — Адольф Гитлер, — закончил он и положил приговор на стол. — Решение окончательное и обжалованию не подлежит.

Ильзе не мигая смотрела прямо перед собой. Почему-то ей показалось, что кожу подошв начало слегка покалывать, возникло ощущение тепла, хотя полы в зале суда были холодные.

«Мост, — сверкнуло в голове. — Я почти дошла до самого конца своего моста…»

К собственному удивлению Ильзе, решение о казни не вызвало у нее потрясения. После обвинительной речи прокурора она не сомневалась, что ей будет вынесен смертный приговор. Наоборот, после заключительного слова судьи Ильзе вдруг почувствовала странную легкость и даже умиротворение. Как будто она присела отдохнуть после долгого и изнурительного пути.

Наконец все будет позади — эти изматывающие бестолковые допросы, жгучая боль, бесконечные пытки… Наконец наступит полный покой…

«Это не самое главное, — шепнул голос матери. — Ты не предала своих друзей… Они будут жить, вспоминая о тебе и твоем подвиге… Потому что ты действительно совершила подвиг, моя девочка…»

Ильзе невольно улыбнулась.

А ведь и правда. Карл, Кегель и супруги Велькиши, с которыми она работала, не предстали перед судом! И в обвинительном заключении нет ни слова о ее женихе и единомышленниках! А значит, они избегут наказания!

Мысль об этом окрылила Ильзе, и улыбка приговоренной женщины стала шире.

— Подсудимая Штебе, вам понятен приговор? — услышала она голос судьи.

— Абсолютно.

— У вас есть последнее слово?

— Вы совершите ошибку, казнив меня, — просто сказала Ильзе. — Это называется убийство, а не правосудие.

Крелль и бровью не повел. Похоже, подобное ему приходилось слышать много раз, решила Ильзе.

— Рудольф фон Шелия? — обратился судья к бывшему дипломату. — Вам понятен приговор?

На Шелия было жалко смотреть. Вердикт о казни, казалось, настолько потряс его, что он едва держался на ногах. Сгорбленный, с трясущимися губами и ополоумевшим взглядом, Ариец напоминал больного старика, стоящего одной ногой в могиле. Он переводил беспомощный взгляд с судьи на своего адвоката, но тот усиленно делал вид, что сейчас его куда больше интересуют собственные ногти, от которых он не отрывал взор.

— Я… — промямлил Шелия, слегка покачнувшись. — Ваша честь, я… да, понятен, но я хотел бы…

— У вас есть последнее слово? — холодно перебил его судья.

Шелия бледнел буквально на глазах. Он хотел что-то сказать, но внезапно закатил глаза и, потеряв сознание, грузно осел вниз.

— Очень убедительное последнее слово, — едко заметил Редер, но тут же умолк, встретившись с ледяным взглядом Крелля.

«Господи, спаси мою душу. И твою, Шелия, тоже», — подумала Ильзе, глядя на его бесчувственное тело.

— Охрана, очистить зал! — скомандовал судья, и вахтман потянулся к Ильзе. Пока он снимал с нее наручники и помогал подняться, адвокат пытался привести в чувство Шелия. Наконец тот разлепил веки и пробормотал что-то невразумительное.

Когда в зале никого, кроме адвоката и судей, не осталось, Крелль спросил совершенно спокойным голосом:

— Господа, вам не кажется, что мы пропустили обед?

Адвокат подобострастно улыбнулся:

— Еще есть время, доктор Крелль. Повар сказал, что сегодня в столовой приготовили свежий шницель.

На тонких губах судьи заиграла усмешка:

— Отлично. Давно не пробовал свежий шницель.