Размышляю о днях древних, о летах веков минувших;

Припоминаю песни мои в ночи, беседую с сердцем моим, и дух мой испытывает:

Неужели навсегда отринул Господь, и не будет более благоволить?

С внезапным шумом пронесшаяся над головой птичья стая заставила Минаса вздрогнуть и вспомнить ночной кошмар. Сердце вновь заныло, как бы в ожидании чего-то недоброго. Что то важное и большое происходит или должно произойти, он внутренне чувствовал это, но что? что? Мысли его невольно побежали назад. Да! полгода в постели — срок немалый. Многое пришлось передумать за это время. Память удержала все, что довелось ему видеть и слышать в проблесках сознания. Он помнит, как к его брату Карпо собирались друзья-колхозники. Вполголоса, проверив двери, делились новостями, подбадривали друг друга… С надеждой говорили о войне, которая то ли уже началась, то ли вот-вот должна вспыхнуть, Из обрывков фраз Минас узнавал, что ряд районов страны охвачен восстанием и там действуют карательные отряды с танками и даже с самолетами, что в колхозе не хватает рабочих рук, ибо многие из молодежи ушли в горы, примкнув к восставшим и т. д. С сжатыми кулаками и слезами бессилия на глазах, говорили об очередных жертвах репрессий, называя знакомые Минасу имена.

Из всего этого он уже тогда заключил, что назревают какие-то грозные события, долженствующие вызвать большие политические потрясения и изменения. «А, как знать, может быть они уже и наступили, ведь он так долго был оторван от жизни, а родные, по вполне понятным соображениям, скрывают от него истину? Неспроста, видно, два встретившиеся Минасу сегодня за околицей единоличника[17], числившиеся в разряде „подкулачников“[18], спешно прошли мимо, не ответив на его приветствие, и лица у них были такие необычно возбужденные и озабоченные»!..

Таково было умонастроение Минаса в тот момент, когда он, почувствовав утомление, решил присесть на полуистлевшую сухую корягу, наполовину погрязшую в прибрежном иле. Солнце приближалось к зениту и начинало припекать. Минас снял с головы лохматую шапку, сшитую из целой овчины, и с наслаждением подставил дуновению ветерка лысеющую голову, покрывшуюся крупными каплями пота. Отгоняя рукой жужжащую, назойливо лезшую в лицо, осу, он коснулся бороды и, обхватив пальцами ее шелковистые длинные пряди, вдруг подумал почему то, что он в таком виде, должно быть, сильно походит на Гамарника[19], чей портретом как-то видел в их районном центре — Геруси.[20] Он невольно улыбнулся этой мысли и она привела его в несколько лучшее настроение. Решив, все же, тотчас же по возвращении домой сбрить бороду (а то, неровен час, увидит районное начальство, и без того, в последнее до болезни время, косовато на него поглядывающее), — Минас уселся поудобнее, смежил ресницы и, повернувшись к солнцу, с удовольствием ощутил на лице его ласку. Бегущий за спиной ручей пел свою нескончаемую песнь и под ее серебристое журчание Минаса начало охватывать еще неизведанное им чувство небывало сладкой истомы и какой то непреоборимой полудремоты. Сознание безотчетной и смутной тревоги, третий раз за сегодняшний день, робко коснулось его и ушло, уступив место тому состоянию неизреченного покоя, которого так долго жаждала его душа. В голову непрошенно полезли дорогие воспоминания далекого детства, о любимых, давно ушедших, родных… Вспомнилась молодость… служба в Сувалках, где стоял их полк, заплаканные девичьи глаза, когда он, веселый и ловкий драгун, кончив срок, уезжал домой…

Стало до боли жаль всего этого, всей прошлой жизни, такой содержательной и неописуемо красивой, жаль самого себя… Внезапно настоятельно захотелось вернуться домой, к близким, к которым, как ему почему-то именно теперь казалось, он был не всегда достаточно добр и внимателен. И он уже решил было прервать прогулку, но это намерение сейчас же захлестнулось неожиданно подкравшейся волной опустошающего безразличия и какой-то обреченности. Было лень сделать хоть одно движение, отяжелевшие веки отказывались подняться, а сознание медленно заволакивалось пеленой обезволивающего безмыслия.

Не желая больше сопротивляться, Минас целиком отдался усиливающейся и сладостной дреме и стал плавно погружаться в небытие…