— Ты говоришь и ведёшь себя как тренер, — сказала она тихо, проглотив кусок. — У меня отец так выражался, когда я в детстве на гимнастику ходила. Те же интонации. Ты как-то связан со спортом?

— Немного тренировался, — ответил я, не вдаваясь в подробности. — Там и здесь всегда работает одно правило: команда, причина, цена ошибки. Лишнего не болтаю, потому что времени нет... Отвык...

Даша посмотрела на меня внимательнее, словно в моей фразе обнаружила ещё один фрагмент живого человека.

— Я раньше только в лифте тебя видела, мы кивали друг другу и всё. Давай познакомимся заново? — почти спокойно произнесла она. — Меня Дарья звать, но ты можешь ко мне обращаться Даша или Дара. А тебя как?

— Артём, — ответил я.

Имя легло на язык непривычно тяжело. Я редко произносил его вслух в последние недели одиночества. И прозвучало оно чуждо, как ржавый ключ в замке, который давно не смазывали. Но моя гостья словно бы этого и не заметила. Она улыбнулась, и улыбка эта получилась осторожной, прощупывающей почву.

— Артёмчик... — прошептала она.

Это прозвучало как проба — почти ласково, почти невинно, но с явным намёком на сокращение дистанции. Я услышал этот подтекст и отреагировал мгновенно, выставляя границы.

— Хиромчик, — поправил я ровно, без злости, но твёрдо. — Артём. Просто Артём.

Она примирительно подняла ладони, демонстрируя безоружность, и тут же смягчила тон, чтобы не потерять наладившийся контакт.

— Хорошо. Просто Артём. Мне же проще тебя так воспринимать.

Из прихожей донёсся шорох — тихий, но настойчивый скрежет. Я поднял палец к губам. Даша замерла, окаменев. Мы сидели в тишине несколько секунд.

Когда шорох стих, я возобновил разговор, чтобы не дать ей снова провалиться в чёрную яму паники.

— Сколько тебе лет? — спросил я, глядя ей в переносицу.

Она моргнула, сбитая с толку простым вопросом.

— Двадцать, — ответила она. — А тебе?

— Двадцать один.

Она усмехнулась одним уголком губ, и в этом движении мелькнула тень прежней жизни.

— Значит, ты старший. На целый год, — сказала она. — На роль командира подходишь.

Слово «командир» она произнесла с мягкой, почти кокетливой иронией, и я снова уловил эту пробу, эту попытку нащупать роль, в которой ей было бы удобно дышать рядом со мной, оставаясь не просто обузой, но кем-то большим.

— В роли командира у меня одна-единственная обязанность, — ответил я, глядя на её руки. — Сделать так, чтобы завтра утром здесь было два тёплых тела, а не два трупа.

Она кивнула, принимая этот цинизм как проявление заботы. Ломтик колбасы исчез у неё во рту, глоток прошёл легче — еда и разговор собирали её рассыпанную психику обратно в единое целое.

Закончив инвентаризацию, я захлопнул блокнот и отложил ручку. Убрал со стола всё лишнее, чтобы ничто случайно не звякнуло и не покатилось. Банки сдвинул к стене, выровняв их в шеренгу. Даша наблюдала за моими манипуляциями молча, впитывая порядок моих действий.

— Я, честно говоря, думала, что ты меня бросишь, — призналась она, вдруг понизив голос до шёпота. — Там, на лестнице. Когда сверху послышались шаги. Я была уверена...

Я перевёл взгляд с натюрморта из консервов на неё, потом на тёмный провал двери.

— Я поднялся за тобой, — сказал я просто. — Значит, решил, что вдвоём шансов больше. И дальше буду решать также. Дальше выживаем в связке.

Она выдохнула, и впервые с момента знакомства произнесла первое слово без надрыва и истерики:

— Спасибо.

Это было сказано тихо, но весомо, и очень по-человечески. Я принял это как констатацию факта, а не как клятву верности.

Отодвинув табурет, расчистил узкое пространство между столом и стеной. Встал. Ноги сами, по мышечной памяти, нашли нужную стойку — пружинистую, устойчивую. Колени чуть согнулись, вес распределился по центру стопы, плечи опустились, сбрасывая зажимы. Кулаки поднялись к подбородку без лишнего замаха. Тело вспомнило форму быстрее, чем голова успела отдать команду.

Я начал с шагов («челнока»): перенос веса, поворот таза, короткое смещение, уход с линии атаки. Затем джеб — медленно, тягуче, чтобы дать суставам прочувствовать вектор, затем кросс. Снова шаг. Дыхание я держал тонким, поверхностным, выпуская воздух сквозь зубы, чтобы сипение не ушло дальше кухни.

Даша просто сидела и смотрела. В какой-то момент я заметил, что её взгляд перестал быть взглядом перепуганной жертвы. Это был взгляд женщины, оценивающей мужчину в движении, в действии. Я чувствовал, как она задерживает глаза на моих плечах, на работе спины, на жилах предплечий, и как поспешно прячет этот первобытный интерес, словно стыдясь собственной неуместной витальности.

— У тебя... красиво получается, — сказала она тихо, когда я на секунду замер. — Прямо... ух. Впечатляет.

Я выполнил ещё одну связку, остановился и промокнул лоб рукавом майки.

— Красиво — это в кино, — осадил я. — А сейчас эстетика ни к чему. Всё осталось в прошлом мире. Сейчас важно другое.

— Какое другое?

— Чтобы тихо, экономно и точно в цель...

Она поднялась с табурета и подошла ближе. Дистанцию она сократила аккуратно, заходя чуть сбоку, чтобы её приближение не выглядело угрозой или навязчивостью. Я ощутил исходящее от неё тепло ещё до физического контакта, и, к моему неудовольствию, кровь отреагировала на это быстрее разума. Я заставил себя дышать ровно и продолжил имитировать удары ещё минуту, чтобы не позволить мыслям расплыться.

— Я могу тебе плечи размять, — предложила она вдруг, и голос её прозвучал по-деловому. — Ты завтра руку поднимешь — она тебе спасибо не скажет, забьётся. А у тебя, как ты говоришь, работа. И… точно в цель надо.

Она произнесла слово «работа» с уважением, признавая мой статус. Я уловил в этом предложении смесь благодарности и желания быть полезной именно так, как умеет женщина. Её пальцы сложились в характерный жест человека, привыкшего касаться других людей уверенно и без стеснения.

Я остановился, опустил руки и посмотрел на неё. В глазах её читалась немая просьба, завёрнутая в обёртку практической пользы.

— Две минуты, — разрешил я сухо.

— Слушаюсь, Артём, — ответила она, и на губах её мелькнула живая и тёплая усмешка.

Её ладони легли мне на трапеции. Пальцы начали разминать мышцы уверенно, глубоко, без лишней суеты. Окаменевшая плоть под её руками благодарно отозвалась, податливо размягчаясь, и я поймал себя на том, что дышать стало легче. Вместе с физическим облегчением в голову полезли непрошеные ощущения: тепло живого человека рядом, запах женских волос, забытое ощущение тактильного контакта. Я давно жил без этого, в стерильной пустоте одиночества, и тело реагировало, минуя фильтры рассудка. Усилием воли удерживал взгляд на кухонной двери, прислушиваясь к прихожей, чтобы не позволить себе раствориться в этом всём.

— Ты весь как натянутая струна, — прошептала она мне в затылок. — Даже стоишь так, будто каждую секунду ждёшь удара в спину.

Я промолчал.

— Ты на меня смотришь как на задачу в учебнике, — добавила она с ноткой грусти. — Я поняла, я тоже задача, которую надо решить. Только я ещё и девочка. Слабенькая, паникерша, но живая.

Она произнесла это с такой интонацией, чтобы задеть что-то внутри меня, вызвать резонанс. Я услышал этот призыв, но ответил ровно, не оборачиваясь:

— Здесь у нас сейчас нет мальчиков и девочек. Мальчики и девочки ходили в детский садик, там их и съели воспитатели. Если выжить хотим, нужно быть напарниками. А напарник должен держать себя в руках.

Её пальцы на секунду замерли, словно она обдумывала мои слова, а затем снова продолжили движение, уже мягче, без нажима.

— Поняла, — сказала она смиренно. — Напарник так напарник. Принято.

Она отступила шаг назад и вернулась на свой табурет. Я почувствовал, что стою перед выбором. Я могу продолжать истязать себя тренировкой, либо заканчивать этот раунд и переключаться на подготовку к ночи. Я выбрал второе, ибо дверь за спиной оставалась приоритетной проблемой, а ночь, как известно, любит преподносить сюрпризы именно тогда, когда человек позволяет себе расслабиться.

Вернувшись к столу, я сделал глоток воды — строго дозированный, как и собирался, — и посмотрел на Дашу долгим взглядом. Наверное, получилось тяжело, потому что вроде бы оттаявшая девушка под ним съёжилась.

Я посмотрел на запертую дверь, уловив новый толчок, и сквозь него расслышал короткую, засасывающую паузу, в которой подъезд будто втянул в себя воздух перед долгим выдохом. Это было куда хуже прямого удара, потому что именно в момент передышки воспалённый разум, лишённый всякой опоры, успевает родить самые чудовищные фантазии, а потом отчаянно пытается в них поверить. Желая подтвердить догадки реальностью, я подошёл к прихожей и прижался ухом к холодному дермантину. Снаружи шла глухая возня и доносилось тяжёлое дыхание — две или три твари стояли прямо у порога, а остальная масса шевелилась где-то дальше, разливаясь по лестнице, как грязная вода, ищущая трещины в дамбе. Я не видел их, но слышал с пугающей чёткостью: вот кто-то спотыкается о ступень, вот скользит рука по стене, вот ноготь с отвратительным скрежетом царапает штукатурку, пронзая нервы зубной болью. В этот момент я осознал простую истину. Заражённые останутся здесь до тех пор, пока звуки жизни и запах еды будут просачиваться сквозь входную дверь. А значит, есть только один способ. Необходимо оттеснить их — создать новый, более громкий шум в другом месте, направив их голод в новое русло.

Вернувшись на кухню, я увидел, что Даша сидит теперь иначе — спина стала ровнее, осанка строже. Тонкий ломтик колбасы в её пальцах перестал дрожать, а взгляд, устремлённый в пространство, обрёл осмысленность — и это было не чудо, а простое следствие работы физиологии, накормленной и напоенной. Я поймал себя на чувстве удовлетворения, сродни тому, что испытывает мастер, подкрутивший разболтанную гайку. Система снова заработала, стол перестал качаться. Мне нравилось это ощущение — способность починить хотя бы что-то в разваливающемся мире.

— Даша, сейчас у нас есть одна задача, — произнёс я тихо, но так, чтобы она уловила важность момента. — Её выполнение даст нам жизненно важную минуту тишины, и за эту минуту нужно успеть сделать ещё две вещи.

Она кивнула, мгновенно цепляясь за слово «задача» как за спасательный круг.

— Говори, что задумал, — выдохнула она с готовностью. — Я всё сделаю.

Я открыл дверцу кладовки и извлёк несколько стеклянных банок — тех, что берёг для зимних заготовок. Стекло было чистым, прозрачным, крышки сидели плотно. Поставив их на стол, я достал коробку с отцовскими мелочами и высыпал на клеёнку горсть разнокалиберных гаек и болтов, тут же накрыв их ладонью, чтобы металл не звякнул, выдав наше присутствие. Затем, поймав её взгляд, я начал инструктаж, проговаривая каждое слово медленно и весомо, чтобы алгоритм действий впечатался в её мышечную память.

— Насыпаешь сюда железо, так чтобы не звякнуло, — я кивнул на пустую банку. — Закручиваешь крышку до упора, чтобы не сорвало при ударе. Делаешь четыре таких «гранаты». Говоришь только шёпотом и только при крайней нужде. Двигаешься так, будто у тебя на макушке стоит хрустальный стакан с водой, и ты несёшь его через минное поле.

Даша поднялась и взяла банку обеими руками, словно священный сосуд. Она подошла ближе к столу, наклонилась за горстью гаек, и в этот момент вырез её белой майки натянулся, очертив форму груди. Взгляд мой предательски скользнул в вырез, ведомый инстинктом, но я успел перехватить его и вернуть на её руки. Пальцы у неё были тонкие, ухоженные, и в их движениях уже не было той жалкой беспомощности, что сквозила в прихожей. Она прикрыла горлышко банки ладонью, создавая глушитель, и начала опускать гайки по одной, контролируя каждый звук. Железо рвалось звенеть, но она душила этот звон в зародыше, внутри стеклянной тюрьмы. Заполнив ёмкость, она закрутила крышку и поставила банку на стол с такой осторожностью, что та даже не стукнула о клеёнку. Подняв глаза, она посмотрела на меня, ожидая оценки, словно прилежная ученица на уроке труда.

— Нормально, — скупо похвалил я. — Продолжай в том же духе.

Она кивнула и принялась за вторую. Работала теперь быстрее, увереннее, но по-прежнему филигранно тихо. Я стоял сбоку, превратившись в слух. За дверью всё так же тёк мутный звуковой фон: хриплое дыхание, шорохи одежды о стены, и в этом шуме уже прорезались нотки звериной злобы — твари не понимали, почему добыча, так дразняще пахнущая кровью, вдруг оказалась отрезана непреодолимым металлом.

Закончив третью банку, Даша на секунду подняла голову. Взгляд её скользнул по моей руке, задержался на предплечье, где бугрились напряжённые вены, поднялся к плечу и груди, а затем метнулся в сторону. Она попыталась изобразить равнодушие, будто просто изучает поверхность стола, но я заметил этот манёвр. Даша возвращала себе контроль над ситуацией и над собственным телом, используя те инструменты, которые были ей доступны — внимание и женственность, помогающие ей не раствориться в страхе окончательно.

Я подхватил готовые банки и направился к окну. Решётка топорщилась снаружи, как тюремная клеть, форточка открывалась лишь на пару ладоней. Просовывая первую банку, я старался не задеть металл прутьев, но стекло всё же предательски скользнуло и тонко звякнуло. Звук был ничтожным, почти неслышным, но для расшатанных нервов он грянул как пушечный выстрел. Я замер вслушиваясь. Дверь в прихожей отозвалась коротким, вопросительным толчком, затем снова пошёл ровный фон. Пока держимся.

Я разжал пальцы, и банка полетела в темноту двора. Стекло ударилось об асфальт и разлетелось с пронзительным, чистым звоном, который прошёл по ночи, как нож по фаянсовой тарелке. Мне мгновенно стало легче дышать. Потому что я услышал, как за дверью кто-то переступил с ноги на ногу и, шаркая, потянулся прочь, к лестнице, туда, где звенела жизнь. Приманка сработала. Я сбросил вторую, третью, четвёртую. Каждый новый взрыв стекла уводил часть внимания мертвецов вниз, оттягивал их от нашей двери. Закрывая форточку медленно, чтобы не хлопнуть, я успел заметить движение во дворе: несколько тёмных фигур, топтавшихся у подъезда, потекли в сторону битого стекла, словно марионетки, которых дёрнули за невидимую нить.

Вернувшись в коридор, я снова приложил ухо к двери. Снаружи осталось всего двое, их дыхание было тяжёлым и близким, но тотальное давление, как свинцовый пресс, давившее на психику, заметно ослабло. Я выдохнул, чувствуя, как плечи сами собой опускаются, сбрасывая груз напряжения.

— Это работает, — прошептала Даша с благоговением. — Откуда ты знал, что это сработает?

— Мы выиграли себе несколько минут, — ответил я, не став вдаваться в рассуждения о её когнитивных способностях.

Её вопрос был абсолютно тупым, но на её губах заиграла лёгкая очаровательная улыбка. Мне против воли захотелось улыбнуться ей в ответ, но сдержался.

Даша кивнула и придвинулась ближе, чтобы лучше видеть записи. Её плечо оказалось совсем рядом с моим, я ощутил лёгкое, живое тепло, и на секунду мой мозг соскользнул с рельсов выживания. Я увидел её бедро, обтянутое шортами, заметил, как кожа светится в бледной полоске света из окна, очерчивая мягкую округлость. Внутри поднялась тягучая, тёмная волна, простая и телесная, что я сделал долгий выдох и усилием воли заставил внимание вернуться к вопросам выживания. Позволить себе отвлечься сейчас, означало проиграть партию ещё до начала.

— Ты не должен так напрягаться, — прошептала Даша, будто почувствовав мой внутренний спазм. — Я же не враг.

— Враг там, — отрезал я, кивнув в сторону прихожей. — А здесь у нас задачи, которые надо решать. Если я расслаблюсь, завтра руки меня могут подвести.

Она задержала взгляд на моих кистях, лежащих на столе, и тихо произнесла, словно озвучивая мысль, случайно сорвавшуюся с языка:

— Руки у тебя... красивые.

Я посмотрел на неё в упор. Это прозвучало до странности честно, без кокетства. Даша тут же отвела глаза и принялась теребить остаток колбасы, будто смутившись своей откровенности. Я почувствовал, как внутри меня происходит микроскопический сдвиг: в ледяной пустыне одиночества стало теплее, а оттого — опаснее. Но одёргивать её я не стал, просто перевёл разговор в плоскость, где у меня был полный контроль.

— Просто хочу, чтобы ты чётко понимала план на утро, — произнёс я буднично. — Завтра чистим подъезд. Сегодня ночью отдыхаем. Спим по очереди.