Острая сталь погрузилась в податливую плоть с пугающей лёгкостью и сопутствующим влажным чваканьем, словно я с размаху вогнал штырь в мешок, набитый сопревшей грязью. Существо издало звук, отдалённо напоминающий кашель — мокрый, булькающий спазм заядлого курильщика, выплёвывающего остатки лёгких.

Воздух мгновенно сгустился, отравленный вонью разложения и застарелой мочи, и в этот смрад тут же вплёлся отчётливый медный привкус, ибо кровь их перестала быть кровью, превратившись в густую, тёмную субстанцию, смешанную с сукровицей и зловонной слизью.

Серым телом овладела судорога. Волна спазма прошла по мёртвой коже, как рябь по натянутой резине. Руки твари, движимые лишь инстинктом схватить и разорвать, потянулись к кромке моего щита. Грязные, обломанные ногти скребнули по дереву, оставляя на нём белёсые борозды. Пальцы, сведённые судорогой, пытались вцепиться, подтянуть меня ближе, будто существу нужен был не столько укус, сколько сама близость живого тепла, живой и дышащей плоти.

Я не позволил ей себя коснуться.

Резко, словно обжёгшись о кипяток, я отпрянул назад. Остро заточенная труба покинула рану с вязким, тягучим сопротивлением, и на её конце повисла тёмная нить, не желавшая рваться, растягиваясь, точно густая сопля. Коротким движением кисти я стряхнул ошмётки с оружия, однако щит не опустил. Кожаный ремень врезался в предплечье, грозя передавить вены и разрезать кожу. Ладонь взмокла. Сейчас этот кусок дерева и металла был единственной границей моего существования. Стоит щиту дрогнуть, стоит ему уйти в сторону — и ледяные пальцы сомкнутся на моём горле быстрее, чем сознание успеет зафиксировать конец.

А снизу уже надвигалась новая угроза. Тяжёлые шаги сотрясали ступени. Поступь была неторопливой, но неотвратимой, так ходит тот, кто уверен в безысходности положения своей жертвы. Поднимался второй. Крупнее, массивнее прежнего. В прошлой жизни он, вероятно, был спортсменом или грузчиком — широкая грудь, налитые тяжестью плечи, руки, подобные совковым лопатам. На таких ладонях обычно есть мозоли от честного труда. Теперь же у него осталась лишь тупая, звериная мощь, и она была страшнее любого клинка. Нож режет единожды, а эта слепая сила будет ломать кости, пока не превратит всё тело в месиво. За его широкой спиной угадывалась тень третьего — безликая, но имеющая вектор движения, напоминающая голодный вопрос, заранее знающий страшный ответ.

Я чувствовал как силы уходят. Я не могу справиться. Нужен отдых, иначе я пропущу движение или нужный момент, и стану одним из них, или лягу с трупами убитых.

— Даша, к двери, живо! — заорал я, и собственный голос показался мне чужим, надтреснутым.

Воздуха катастрофически не хватало, во рту пересохло.

— Готовься закрывать! Сразу, как только я перешагну порог, слышишь? Немедленно!

Периферийным зрением я уловил хаотичное движение в прихожей. Даша метнулась к входу, повинуясь приказу, но двигалась она так, словно тело перестало ей подчиняться. Ее руки судорожно хватали пустоту, искали дверную ручку, пальцы соскальзывали, путались, совершая ненужные, лихорадочные движения. Она билась с простейшей задачей, подобно тонущему, пытающемуся открыть окно под толщей воды. Ее рассудок затопила паника, как ледяная вода трюм корабля, когда уровень уже достиг груди и выбирать изящные решения поздно. Она задыхалась, рот хватал воздух, и каждый вдох превращался в маленькую, проигранную битву с собственным горлом. Наблюдая это, я ощутил прилив злости от того, что её паника была заразительна.

Первый мертвец, с развороченным горлом, всё ещё тянулся ко мне. Чёрная дыра в шее плевалась тёмной жижей. С подбородка свисали нити сукровицы, а под ними мелко дрожала кожа, которой по всем законам природы полагалось быть неподвижной. Он лез вперёд с упрямством заводной куклы, чей механизм продолжает работать вопреки логике. Противоестественная живучесть вызывала бешенство, перекрывающее страх. Страх можно подавить, проглотить, загнать внутрь. Но когда на твоих глазах рушатся фундаментальные законы мира, а ты обязан продолжать жить по ним — это рождает ярость.

Я ударил снова.

Сперва принял его на щит, жёстко прижал, блокируя возможность уйти. Дерево со стальной оковкой погасило рывок, край щита с глухим стуком врезался в височную кость. Отдача прошила локоть и ударила в плечо электрическим разрядом. Следом я коротким выпадом послал трубу вперёд. Жало вошло точно в глазницу, с хрустом проломило тонкую кость и ушло глубоко внутрь, туда, где у живого человека заканчиваются все мысли. В черепе что-то сухо треснуло, будто лопнула яичная скорлупа, и тварь наконец обмякла.

Тело навалилось на щит всей своей массой — тяжёлой и инертной, так мервецки пьяный виснет на заборе. Голова съехала вниз, щека прочертила по дереву грязный, вязкий след, словно кто-то намеренно размазал по поверхности протухшую кашу. Он сползало медленно, пачкая металл и дерево сукровицей, и в этом было нечто глубоко унизительное. Даже после окончательной смерти эта падаль продолжала марать меня своим прикосновением.

Второй уже поднялся на лестничную площадку, заслонив собой скудный свет. Тень от его плеча накрыла меня, точно крышка гроба. Челюсть его отвисла неестественно низко, рот раскрылся в немом вопле. Из глотки вырвался сиплый, клокочущий хрип, и волна зловония ударила мне в лицо раньше самого тела. Запах тухлого мяса, сырой ветоши, ржавчины и тошнотворной сладости разлагающейся пищи. Волосы на затылке встали дыбом. Ужас накатил реализуясь древним и прямым телесным ощущением, как страх ночного леса. Но в лесу ты боишься дикого зверя. Здесь же зверем стал человек, что было во стократ хуже.

Мне необходимо попасть внутрь. Позволить себе полноценную схватку на тесной площадке я не мог. Я не герой из античного эпоса, красиво разящий врагов в узком проходе и успевающий чеканить афоризмы. Я — загнанное животное, чьё существование зависит от того открыта ещё дверь или уже нет. Мне нужно было захлопнуть эту чертову створку, отсечь лестничную клетку, превратить её в чуждую территорию. Пусть остаются там. Пусть скребутся по ту сторону металла.

Я сделал шаг назад. Затем ещё один.

Отступая вглубь квартиры, но продолжая держать щит перед собой, я втиснулся в дверной проём боком. Подошва ботинка шаркнула о порог, щит мелко дрожал. Воздух в прихожей был иным — домашним, но уже безнадёжно испорченным ароматами крови и гниения. Первый мертвец распластался на полу, продолжая мелко подёргиваться в какой-то жалкой пародии на агонию. Его руки всё ещё царапали бетон, будто ногтями он пытался зацепиться за этот мир. Второй, огромный, уже перешагнул через поверженного сородича и почти коснулся края моего щита.

Я обрушил тяжёлую трубу на его фаланги пальцев. Ударил не остриём, а самой трубой, вкладывая в замах тупую, злую инерцию. Раздался сухой, короткий треск, похожий на щелчок переламываемой сухой ветки, — так ломаются кости. Тварь не вскрикнула. Она даже не отдёрнула руку рефлекторно, как сделало бы любое, даже самое примитивное живое существо. Изуродованные пальцы согнулись под неестественными углами, обратившись в бесполезные, сплющенные крючья, но рука продолжала тянуться ко мне с тем же механическим безразличием к собственному увечью. Меня передёрнуло от омерзения — не к ране, а к этой чудовищной тупости материи, которая не желала останавливаться, даже будучи разрушенной.

Я выиграл полсекунды. Долю мгновения, в которую вместилась вся оставшаяся жизнь.

— Запирай! Живо! — гаркнул я, и голос мой, сорвавшийся на хриплое рычание, показался чужим.

Даша навалилась на дверь всем весом. Она упёрлась плечом, грудью, бедром, пытаясь сдвинуть металлическое полотно, налившееся свинцовой тяжестью. Створка поддалась, неохотно набирая ход. Я успел заметить, как мелко дрожит её плечо, как мокрая от пота майка прилипла к лопаткам, очерчивая позвоночник, и что побелели пальцы, вцепившиеся в холодный металл ручки. И в тот самый последний миг, когда спасительная щель уже почти сомкнулась, второй мертвец, тот самый, огромный упырь, успел сунуть руку в проём.

Грязные серые пальцы, распухшие от сырости и застоявшейся крови, проскользнули внутрь и вцепились в дверной косяк, не позволяя замку защёлкнуться. Ногти скребнули по дереву с отвратительным звуком. Даша вскрикнула — коротко, пронзительно, сдавленно. В этом звуке не было ничего человеческого. Так кричит загнанное животное, видящее, как смерть просовывает лапу в его нору. В этом крике был чистый, бесконтрольный ужас жертвы, осознавшей свою обречённость.

Я не думал. Способность рассуждать отключилась, уступив место древним рефлексам и мышечной памяти.

Просто ударил по этой руке трубой сверху вниз.

В этот удар я вложил всё, что бурлило во мне последние дни. И чёрное отчаяние, и злобу на сломанный мир, даже липкий страх и адреналин, свинцовую усталость голодного человека, которая была со мной уже последнюю неделю безотлучно. Я хотел не просто отбить конечность, а жаждал уничтожить её, размозжить в кашу, чтобы она перестала существовать как инструмент, чтобы эти пальцы навсегда забыли, как хватать живое.

Тяжёлая труба с глухим стуком врезалась в запястье, зажатое между стальным полотном и деревянным коробом. Кость хрустнула громко и сочно.

Рука дёрнулась назад и исчезла в темноте подъезда, словно её втянула невидимая воронка. Дверь захлопнулась с пушечным грохотом, отсекая нас от лестничной клетки, от смрада и безумия. Однако запах разрытого мусорного бака никуда не делась.

Щёлк.

Даша повернула защёлку. Следом лязгнула ночная задвижка.

Эти металлические звуки падали в тишину один за другим, весомые и окончательные, как удары молота, заколачивающего гвозди в крышку гроба — только гроб этот был для тех, кто остался снаружи. Я жадно ловил каждый щелчок, цеплялся за него слухом, ища подтверждение тому, что внутри квартиры ещё действуют законы физики и логики. Снаружи в металл ударили, и дверь отозвалась низким, утробным гулом. Вибрация прошла через короб, передалась стенам и полу, и я ощутил её даже зубами, мерзкой дрожью в челюсти.

Лишь тогда я позволил себе вдохнуть.

Воздух ворвался в лёгкие. Поймал себя на том, что хватаю кислород открытым ртом, жадно, как рыба, выброшенная на песок, а язык высох и стал шершавым, будто я жевал негашёную известь. Сердце колотилось о рёбра с такой яростью, что удары отдавались тупой пульсацией в висках и под кадыком. Руки тряслись мелкой, противной дрожью — слабость я не чувствовали это было перенапряжение, от того, что взвинченная яростью плоть отказывалась верить в наступившую паузу.

Мы застыли в полумраке прихожей. Я по-прежнему держал щит поднятым, хотя теперь он защищал не тело, а лишь расшатанные нервы. Труба в правой руке подрагивала, рукоять стала скользкой от чужой черной крови и сукровицы, и эта липкость не желала отпускать ладонь, словно въедаясь в поры. Тяжёлая, густая капля сорвалась с металла и шлёпнулась на линолеум.

Даша вжалась спиной в стену и медленно сползала вниз по обоям, оставляя на них влажные следы от вспотевших ладоней. Она смотрела на меня широко раскрытыми, остановившимися глазами. Во взгляде её мешалась дикая смесь. От животной благодарности до смертельного испуга и ещё было отчуждение. Она пыталась понять, кто сейчас перед ней. Спаситель, захлопнувший врата ада, или палач, секунду назад с холодным бешенством крушивший кости? Я видел, как мысли мечутся в её сознании, точно рыбы в пересыхающей луже, и понимал, что логика ей сейчас недоступна. Она пока жила голыми реакциями.

Снаружи дверь начали трясти.

Не сразу. Сперва раздался одиночный удар — глухой, пробный, словно кто-то настойчиво, но без лишней агрессии требовал впустить. Затем второй, тяжелее. Третий. Они испытывали преграду на прочность. Они ещё не навалились всей своей гниющей массой, но уже знали, что добыча здесь.

Я поднял свободную ладонь, показывая Даше знак абсолютного молчания. Жест, не терпящий возражений, жёсткий и властный. Она поняла мгновенно. Даша зажала рот обеими руками, вдавливая пальцы в щёки до белизны, словно пыталась физически затолкать рвущийся наружу крик обратно в глотку. Секунду глаза её оставались сухими, затем плотина шока рухнула. По щекам покатились слёзы — крупные, обильные, бесконечные и совершенно беззвучные. Она плакала телом, сотрясаясь в немом рыдании, и это было единственное проявление слабости, которое я мог ей простить.

Губы её шевельнулись под ладонями, и она выдавила вопрос — сиплый, едва слышный шёпот, будто боялась, что звук голоса сам по себе способен разрушить стальную преграду.

— Они... они точно не ворвутся сюда? — спросила она, и слова дрожали в такт её подбородку. — Они же ломают дверь...

Я наклонился к ней, сокращая дистанцию, чтобы не повышать голос ни на полтона. Сам я смотрел не на неё, а на замки, на петли, на дверной короб, гипнотизируя металл, словно мой взгляд мог придать ему дополнительную прочность.

— Нет, быстро они не войдут, — произнёс я тихо и ровно, стараясь вложить в интонацию ледяное спокойствие. — Уже проверено.

Даша судорожно, рвано вдохнула, будто воздух в прихожей стал платным, и снова попыталась спрятать лицо в ладонях.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она с ужасом. — Ты уже видел такое?

За дверью ударили снова, на этот раз с остервенением. Полотно дрогнуло. Я почувствовал вибрацию кожей.

— Я проверял, — коротко кивнул я на вздрагивающую дверь. — Они бились и раньше. Но не взяли.

— Почему она такая... такая непробиваемая? — спросила Даша, и в этом надтреснутом детском вопросе впервые прорезалось нечто человеческое.

Казалось, ей был нужен не технический ответ, а метафизическая опора, причина, объясняющая, почему смерть остановилась в дюйме от её лица.

Я на мгновение вспомнил отца. Его тяжёлый, не терпящий возражений вгляд и манеру всё делать «на совесть», с молчаливой угрюмой основательностью. Воспоминания были лишены теплоты, только горчили, как полынь, но сейчас оказались единственно полезным наследством.

— Родители не зря тратили деньги, — я провёл пальцами по внутренней обшивке, ощущая под подушечками холодную, шершавую надёжность дермантина, скрывающего сталь. — Лист толстый. Короб сидит глубоко в бетоне. Там анкера, длинные, калёные штыри, а не дешманские саморезы.

— То есть... нам хватит времени? — прошептала она, и голос её дрогнул. — Мы не умрём сейчас?

Я не стал искать для неё красивого ответа. Изящная ложь заканчивается там, где дверную ручку дёргают мёртвые пальцы.

— Прямо сейчас — не умрём, — я смотрел ей прямо в лицо, заставляя видеть моё спокойствие, пусть даже оно было вылеплено из отчаяния. — Что будет через час — будем думать через час.

За дверью снова гулко ухнуло. Металл отозвался низким, утробным стоном, и моя ладонь, прижатая к обшивке, ощутила вибрацию, словно за перегородкой работал мощный, неисправный механизм. Даша вздрогнула всем телом, сжалась, но крик удержала внутри. Она судорожно сглотнула и уронила взгляд вниз, на трубу в моей руке. В её расширенных зрачках дрожало отражение чужой крови, и я физически ощущал, как её сознание пытается собрать из этих осколков новую картину мироздания, где я — тоже опасность, но опасность, необходимая для выживания.

Что на неё смотреть? Девушка всё ещё не в себе. Отвернулся, обратившись в слух.