Взять её за руку, провести вниз и закрыть за нами спасительную дверь, казалось простым решением, почти красивым джентельменским жестом, который сам собой просится в голову. Жест из прошлой жизни, где мужчина открывает перед женщиной дверь, подаёт пальто и делает вид, что мир держится на правилах приличия. Эта жизнь сгорела дотла в ярком пламени эпидемии, и вместе с ней привычка играть в благородство ради самого благородства. Как раньше, если и будет когда-нибудь, то ещё очень и очень нескоро.

В новой реальности в голове пульсировал вопрос, циничный и эгоистичный, как голая проводка в стене. Хочу ли я рисковать своей шкурой ради совершенно посторонней дамочки, которую я толком даже не знаю, и которая в лучшем случае станет напарником, а в худшем станет проблемой под моей же крышей.

Мысль не нравилась, но она была честной. Вот только, несвоевременной. Об этом мне надо было бы задуматься намного раньше.

Соседей я знал, но очень поверхностно. Я не стремился к общению, они — тоже. Все эти люди вставали в памяти как тени. Кивки в лифте, дежурные «здрасьте», приглушённые звуки скандалов или праздников за стеной, редкие встречи у почтовых ящиков с одинаковыми лицами, которые торопятся мимо.

Четыре года я культивировал одиночество и превратил квартиру в герметичную капсулу. Доставка еды. Удалённая подработка. Минимум контактов. Я смотрел на мир через стеклопакеты, как рыба из аквариума, и называл это безопасностью, потому что тогда безопасность означала только одно — не подпускать к себе никого близко.

Теперь безопасность приобрела иные пугающие очертания. Она пахла сталью, потом и кровью, а ещё подъездной гнилью, которую не перебьёшь никаким одеколоном. Она держалась на щели двери, на ремнях щита, на хвате трубы и на том, насколько тихо ты умеешь дышать.

О Даше я не знал ровным счётом ничего, и это раздражало сильнее всего. Она появилась в нашем доме недавно, полгода назад, может быть, год назад, и так и осталась в зоне «симпатичная, вежливая, незаметная». Я не знал её профессии, не знал темперамента, не знал привычек, не знал, умеет ли она молчать, когда нужно задержать дыхание, и умеет ли она слушать, когда вокруг тишина становится капканом. В стрессовой ситуации человек либо крошится, либо закаляется до булатного звона, и я не мог угадать, что она за материал.

Её вопросы про укусы и инфекцию всё же давали надежду. Она задавала их не для того, чтобы услышать успокаивающую сказку, а чтобы проверить реальность. Значит, она не витает в облаках и не ждёт спасателей с громкоговорителями. Она видела, читала, анализировала и понимает, что происходит. Это был плюс, и я держался за него, как за гвоздь в доске, когда вода в трюме поднимается.

Ещё один плюс был неприятным, но правдивым. Она боится меня, но это и нормально. Кто не боится в подобных обстоятельствах, тот долго не живёт. Любой живой человек сейчас становится потенциальной угрозой. Конкурент за ресурсы. Носитель вируса. Непредсказуемый фактор. Даже если он улыбается и говорит с тобой мягким голосом. Я тоже боялся живых, только называл это осторожностью, чтобы не звучать для себя трусом. Но лучше быть живым трусом, чем мёртвым храбрецом.

Я перевёл взгляд на свою дверь, обшитую дермантином, затем опустил глаза на трубу с приваренным напильником и снова вернул взгляд на дверь. Смысл оставался один. Нужно выработать тактику, а тактика это варианты и холодный план, даже если внутри бурлит совесть.

Первый вариант был прямым и тяжёлым. Я иду наверх в полной экипировке, щит на левой руке, копьё в правой, иду максимально осторожно, проверяю каждый пролёт, слушаю каждую площадку, сканирую каждую дверь. Я не устраиваю боёв и не делаю резких движений, потому что тишина помогает мне больше, чем героизм. Добираюсь до пятого этажа, она открывает, я беру её под защиту, и мы спускаемся вдвоём, прикрывая друг друга и держась в общем ритме. Риск в этом варианте огромный, зато контроль остаётся у меня, а контроль сейчас равен дыханию.

Второй вариант был соблазнительно выгодным для моей шкуры. Она спускается сама, а я занимаю позицию у своей двери и превращаюсь в слух, как я уже умею.

Как только её шаги зазвучат на моём этаже, я распахиваю дверь, втягиваю её внутрь, закрываю и баррикадируюсь. Этот вариант экономит силы и минимизирует время, которое я провожу в подъезде, где любая ошибка становится последней. Этот вариант оставляет её одну на пути, и это слово «одну» резало совесть до крови, даже если совесть я называл рациональностью.

Совесть всё же кольнула, как игла. Отправить девушку одну по лестнице, мимо пятен крови, мимо трупов, мимо дверей, за которыми скребутся бывшие люди, означало совершить подлость. Рациональную, обоснованную, понятную, и всё равно это была подлость. Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение, потому что подлость легко объяснить цифрами, а потом с этими цифрами приходится жить в одной голове.

К тому же, если с ней что-то случится по дороге, я потеряю не просто человека. Я потеряю напарника. Я потеряю шанс на микросоциум, который реально увеличивает шансы выжить, и это увеличение ощущается не метафорой, а руками. Мёртвая Даша не подежурит, пока я сплю. Мёртвая Даша не подаст воду, когда у меня начнёт трястись рука. Мёртвая Даша не удержит дверь плечом. Мёртвая Даша станет очередной кучей на лестнице, которую придётся куда-то девать, и от одной этой мысли во рту появился привкус железа. Хотя… Мне уже известно «куда».

Выбор становился предопределённым, и он определялся не благородством, а планом. Инвестиция в будущее, которую я делаю сейчас, чтобы не сдохнуть завтра в полном одиночестве и не поехать крышей.

Я вдохнул и почувствовал, как тяжесть решения ложится на плечи, будто туда положили мешок с цементом.

— Я поднимусь, — прошептал я себе под нос и проверил крепление щита так, чтобы ремни не гуляли на предплечье.

Вслух я сказал другое, потому что мне нужно было подготовить её и дать ей понятный протокол, а не успокаивающий набор слов.

— Даша, слушай внимательно, — мой голос прозвучал уверенно, и я специально убрал из него сомнение. — Поднимусь за тобой. Ты не выходишь, пока не постучу. Сигнал будет простой, три коротких удара подряд. Ты поняла меня сейчас, три коротких удара. Скажи номер квартиры.

Сверху донеслось тихое, осторожное, будто сказанное через щёлку.

— Поняла. Я жду. Квартира шестьдесят девять.

Я поправил перчатки и почувствовал, как кожа скрипит, когда я сжимаю древко самодельного копья. Ну что ж, Артём Сергеевич, пришло время поиграть в рыцаря Ланселота в декорациях постапокалипсиса, где вместо дракона по лестнице ходят бывшие соседи, а вместо сияющих доспехов у тебя кухонная дверца и водопроводная труба. Мысль была смешной, и я позволил ей жить несколько секунд, потому что смех иногда приводит мысли в порядок и разряжает обстановку.

А затем без пауз я шагнул к двери и почувствовал, как адреналин начинает разгонять кровь, вымывая остатки усталости, а вместе с этим приходит привычное желание ускориться.

— Не гони... — сказал я себе негромко и зло.

Ещё до того, как я коснулся ручки, в спину влезла мысль, холодная и липкая, как грязная игла под лопатку. Я ведь ровным счётом ничего не знаю об этой Даше, и я тащу её в свою квартиру, в свою капсулу, которую строил четыре года.

Кто она, эта Даша с пятого этажа. Кем была до того, как мир сошёл с ума. Что у неё в голове. Как поведёт себя психика, когда она окажется запертой в четырёх стенах чужой квартиры наедине с незнакомым мужчиной, у которого труба вместо аргумента, а щит вместо вежливой улыбки.

Человеческая душа потёмки, а женская душа и подавно. В условиях апокалипсиса эта проблема не становится проще, а только острее. Я почувствовал ясность, неприятную, но настоящую.

Мне придётся устанавливать диктатуру сразу, потому что апокалипсис не даст нам времени на «давай познакомимся». Мне придётся ввести кодекс правил, жёсткий, как армейский устав, иначе мы оба ночью не сомкнём глаз, терзаемые взаимной подозрительностью, а подозрительность превращается в ошибку. Демократия умерла вместе со старым миром, а у нас остаётся монархия… Мир, в котором диктатор обязан следить, чтобы его банановая республика не сгорела и не была захвачена врагом.

Я замер у двери и положил ладонь на холодный металл ручки, потому что перед шагом в неизвестность мне нужна была концентрация.

Прислушался. Подъезд молчал. Молчание было гулким и тяжёлым, как в склепе, и от этого хотелось кашлянуть просто чтобы убедиться, что ты ещё живой. Шагов не было. Шарканья не было. Царапанья когтей по штукатурке не было. Я слышал собственную кровь в висках и дозированное дыхание, которое держал на коротком поводке.

Я повернул замок, и язычок скользнул внутрь мягко, потому что я смазал его заранее и не хотел лишнего скрежета, приоткрыл створку и выскользнул на лестничную площадку. Дверь за собой притворил с осторожностью взломщика, боясь, что даже лёгкий щелчок прозвучит здесь как выстрел. Пальцы держали створку до последнего миллиметра, и только потом я отпустил, позволяя ей встать на место без удара.

И вот я снова оказался в зоне боевых действий, которой стал с детства привычный подъезд. Мой импровизированный щит, нелепая дверца от шкафа, закрыл корпус. Труба с трёхгранным жалом лежала в правой руке и была готова к уколу, а рука держала её не как обычную палку, а как важный инструмент.

Я начал подъём.

Каждый шаг был продуман. Я ставил ногу на бетон мягко, перекатывал с пятки на носок и держал колено в контроле, чтобы не оступиться и не сделать еще хуже. Я не касался перил, потому что они могут предательски скрипнуть, а ещё на них могла остаться липкая дрянь, которую я потом занесу себе на перчатку. Лестница была до боли знакомой, я бегал по ней после тренировки и учёбы, проклиная сломанный лифт, и всё же сейчас она стала чужой. Это был не путь домой. Это был коридор смерти, вертикальный тоннель, где за каждым поворотом может ждать рывок и зубы.

На площадке я делал тактическую паузу. Я останавливался и превращался в соляной столб, слушал воздух и слушал бетон, затем сканировал взглядом двери квартир и пытался понять их состояние. Заперты ли они. Есть ли следы взлома. Видны ли бурые потёки на порогах. Слышно ли изнутри что-то, что должно быть снаружи. Мне нужно было понимать, где затаились те, кто недавно колотил в двери кулаками и сдирал кожу до костей. Я шёл подчёркнуто медленно и держал это темпом, который не сбивается от страха. Спешка здесь спутник покойника, в закрытом пространстве спасает не скорость ног, а скорость реакции и параноидальная внимательность.

Я отметил изменения в собственном теле и позволил себе короткий комментарий, потому что это было важно.

Мышцы после гимнастики налились упругой силой и перестали быть ватой. Ноги держали вес уверенно. Колени не дрожали. Дыхание оставалось под контролем, и во рту не появлялась предательская сухость паники. Инвестиция калорий в упражнения начала приносить дивиденды, и я почувствовал тихое удовлетворение, потому что тело снова становилось инструментом, а инструмент обязан быть отлажен и готов к работе.

На третьем этаже я услышал звук, и этот звук вернул меня в бетон резко, как удар ладонью по стене.

Из глубины коридора, из-за двери квартиры под номером тридцать четыре, доносился глухой монотонный удар. Он был слабым и лишённым ярости, скорее механическим, чем живым.

Бум. Пауза. Бум.

Я прижался спиной к холодной стене и закрыл корпус щитом, потому что привычка держать защиту должна быть сильнее любопытства. Скорее всего, это был тот несчастный, который буйствовал здесь раньше. Вирус сожрал мозг и оставил простейший рефлекс, а рефлекс толкал голову или плечо в дверь, как в стену, снова и снова, без понимания, без цели, без остановки. Он бился о преграду и продолжал свой бессмысленный ритуал, повинуясь импульсу голода.

Я не стал приближаться. Любопытство сейчас было бы преступлением, и я не собирался платить за него своей шкурой. У меня была цель, живая душа на пятом этаже, и тратить силы на упокоение уже мёртвой души в мои планы не входило. Пусть стучит. Пусть расходует себя об металл, пока не устанет снова.

Осторожно продолжил подъём и сделал шаги ещё тише, будто я стал тенью собственного тела.

Четвёртый этаж держал тишину, но воздух был спёртым и тяжёлым, и от этого хотелось сглотнуть. Казалось, бетон пропитался страхом обитателей, которые закрылись и слушали, как дом поедает сам себя. Я миновал этот уровень без приключений и не позволил себе расслабиться ни на секунду, потому что расслабление в ответственный момент всегда заканчивается грязно.

Пятый этаж встретил меня нужной дверью. Дермантин цвета перезрелой вишни. Я остановился перед ней и прислушался, потому что мне нужны были не мысли, мне нужны были факты. Ни шороха. Ни всхлипа. Абсолютная статика. Можно продолжать.

Я стоял так близко к цели, что слышал собственное сердцебиение, и этот звук казался грохотом барабана, способным разбудить весь дом.

Набрав в грудь воздуха, я произнёс тихо, но чётко, чтобы голос прошёл сквозь преграду.

— Даша, это я. Ты слышишь меня?

Пауза вытянулась, и в этой паузе я успел почувствовать, как ладонь потеет под перчаткой, а ремни щита тянут предплечье.

— Открывай на цепочку, — продолжил я тем же голосом, который держит команду. — или открывай чуть-чуть и держи руку на замке. Ты захлопываешь сразу, если я скажу, или если услышишь шум снизу.

Я перехватил трубу поудобнее и проверил баланс, потому что рука любит расслабиться именно тогда, когда расслабляться нельзя. Щит держался так, чтобы прикрывать горло и грудь, потому что я не знал, что именно видит она за своей дверью и что с ней произошло за эти полчаса. Мысль царапнула, и я не стал её прятать. Она могла обратиться прямо там, за замком, и тогда я сам подставлюсь под рывок, если поверю в сказку.

В голове уже выстраивался маршрут эвакуации. Вниз по спирали. Быстро, но без лишних движений. С фиксацией каждого поворота. С контролем тыла. С пониманием, где можно остановиться и где нельзя.

Стоя в полумраке, я вдруг ощутил весь юмор происходящего так ясно, что захотел засмеяться в голос. Я делал то, чего старательно избегал последние четыре года. Я шёл на контакт. Я выходил к людям. Я разрушал собственную скорлупу, и делал это в самый неподходящий момент в истории человечества.

Четыре года я строил стены и отгораживался от социума, потому что он казался навязчивым и утомительным. Я прятался в своей квартире, как улитка, и наслаждался стерильностью одиночества. Теперь, когда социум превратился в стаю хищников, я искал общения и тянул к себе человека, потому что одиночество стало разновидностью смерти.

Я стоял и ждал щелчка замка, потому что понял одну простую истину, которая не требует красивых слов. Одиночество в этой новой искалеченной жизни убьёт меня так же неотвратимо, как укус заражённого. Оно сделает это медленнее. Оно высосет волю. Оно высосет рассудок, и оставит тело, которое однажды забудет, зачем ему дышать.

Замок щёлкнул, и дверь дрогнула.