Микита по-прежнему наведывалась в хижину. Но однажды она пришла позже обычного, и на лице ее не было прежней радости. Она, как всегда, принесла корзинку с гостинцами, с губ ее не срывались ласковые слова, но в глазах притаилась непонятная грусть. Фортуна разом поняла, что стряслась какая-то беда; стараясь отогнать мысли о самом худшем, мать спросила, что за причина, отчего она так печальна. Микита ответила уклончиво, и это еще сильнее встревожило мать. Словом, она не отстала от дочери до тех пор, пока та не рассказала ей обо всем.

В субботу поздно вечером в дом к ним явилась полиция. По счастью, Томас еще не возвращался. Не найдя хозяина, полицейские перевернули все вверх дном в комнате не только у них, но и в соседних квартирах, дворах и сараях, наведя ужас на всех обитателей. Потом вытащили книги Шахтера и устроили во дворе костер. Микиту полицейские не выпускали из помещения до следующего дня. Поставили одного вооруженного у дверей и двух во дворе. Счастье, что Томас в ту ночь не вернулся домой. Не пришел он и на следующий день. Полицейские удалились. Когда Микита отправилась за покупками, к ней подошла подружка и украдкой сунула ей в несколько раз сложенную записку. Она побежала домой, чтобы прочесть ее. Записка оказалась от Томаса, он сообщал, что его ищут. Опасность не так-то скоро минует, и ей лучше всего не мешкая перебраться к родителям, туда он и станет посылать весточки. Томас просил жену не беспокоиться, скоро они опять будут вместе. В конце стояло: «Записку сожги».

Другая мать, пожалуй, пустила бы слезу, восклицая: «Вот какого мужа ты себе выбрала», и бросила бы дочери в лицо еще кучу упреков. Но Фортуна хорошо знала, что переживает в эту минуту Микита, а, кроме того, разве она сама не была свидетельницей и даже участницей той драмы, которая вот уже в течение нескольких лет разыгрывалась на просторах зеленой долины? Вот почему, когда дочка умолкла, мать, преодолевая волнение, сказала:

— Все ради нас. Для себя он ничего не ждет, о своей выгоде не заботится. Нет. Он борется только за нас. Хорошо бы ему сюда на время перебраться, уж мы бы постарались найти ему здесь тайник понадежнее.

Скоро и Туми вернулся с пастбища. Молча выслушав Микиту, он глубоко задумался; лицо его ожесточилось, глаза затуманились дымкой горьких воспоминаний.

— Как тяжело,— сказал он наконец с болью.— Кто знает, скоро ли мы теперь увидимся. А ведь именно теперь все с нетерпением ждут его слова.

— А я думаю, он скоро наведается к нам,— с надеждой откликнулась Фортуна.— Похоже на то, что он хочет укрыться именно в деревне. Надо подыскать ему верное убежище.

Туми не разделял мнения жены. Прятаться в деревне — об этом и думать нечего. Здесь-то как раз всего опаснее.

Фортуна и Микита в нетерпении считали дни. В пятницу около полуночи залаял пес. Туми, который со дня переезда дочери спал настороженно, мигом вскочил на ноги; но не успел он натянуть на себя штаны, как услышал, что Микита, быстро угомонив собаку, прошептала взволнованно: «Радость моя».

Свет зажигать не стали. Фортуна оделась впотьмах, дети тоже вскочили. Малышка Тунья захныкала, требуя материнскую грудь. Много говорить не стали. Фортуна и Микита уже приглядели убежище, лучшего не придумаешь. На другом склоне холма была глубокая и просторная пещера, известная под названием «Священная». На оголенном склоне трава не росла, и сюда не заглядывали ни пастухи, ни овцы. Как и до замужества, Микита погонит утром скотину на пастбище, прихватив еду для мужа, а после полудня, чтобы не возбуждать подозрений, ее сменят, как обычно, братишки.

Шахтер не скрыл, что в деревню его послала партия: не следовало терять связь с деревней, тем более теперь, когда в долине возникла благоприятная обстановка для партийной работы. Приспело время создать наконец в деревне первые партийные ячейки и руководить их деятельностью. Вот и все, что сообщил Шахтер; не медля долее, он отправился по извилистой дороге в Священную пещеру, взяв в провожатые одного Хуанчо, который взвалил себе на спину объемистый узел со шкурами и одеялами.

Рассвет застал Микиту на кухне, где она уже успела развести огонь, почистить картошку и приготовить завтрак для мужа. В тот день она раньше обычного вышла из хижины с узелком в руке и погнала впереди себя стадо; никогда в свою девичью пору она не карабкалась на холм с такой лихорадочной поспешностью, как в этот день.

Пещера находилась недалеко от вершины холма. В ширину просторнее, чем комната Микиты, она была высотой кое-где ниже человеческого роста. Ровное дно пещеры покрывала мелкая ракушка. Стены с большими гладкими выступами казались отполированными временем. Доступ в пещеру закрывали густые заросли кактуса; требовалось немалое искусство, чтобы продраться через эту чащу и не застрять среди длинных и острых игл.

Напротив возвышался другой, еще более крутой холм, а между ними на дне ущелья темнела чаща терпентиновых деревьев. В лесу, прыгая с камня на камень, бежал ручей.

Словно пастух и пастушка из древней сказки, проводили Микита и Томас часы и дни в этом диком, суровом мире.

Заслышав шорох гальки, Томас спешил навстречу Миките. Он крепко обнимал свою статную красавицу и долгим поцелуем приникал к ее свежим губам. Вместе они спускались в лес и, там, на берегу ручья, Микита развязывала принесенный узелок. Когда наступало время расстаться и Микита исчезала из виду, глаза, губы и руки Томаса снова томились в сиротливом одиночестве. А молодая женщина, расставшись с мужем, уходила, до краев переполненная им, им одним, унося глубоко в сердце его образ.

Иногда по вечерам приходил Туми с ворохом новостей. Друзья делились мыслями, обдумывали, как лучше построить первые коммунистические ячейки в деревне. Составляли примерный список кандидатов. Больше половины крестьян Сайпуренды просились в партию. Однако принимать надо с разбором, самых стойких, боевых, способных выполнить любое поручение и требование партии, готовых все снести и выдержать. А главное, надо сохранять в тайне всю работу, чтобы не всполошить недругов, а их не счесть — правительство, духовенство, помещики... О том, чтобы собираться в доме Туми, больше нечего и думать.

Создание первых ячеек происходило необычным порядком — без шума, в глубокой тайне; но именно эта таинственность придавала событию особое значение. Каждый считал для себя честью быть принятым в партию; чувствовал свою ответственность перед другими и, зная, что партия потребует от него безмерных усилий и жертв, готовился отдать все силы на общее дело. По сложившемуся обычаю низовые организации получали имена народных героев; первую окрестили именем «Кавинья», вторую — «Томас Катари», а третью — «Хулиан Апаса»⁹.

Основание ячейки «Хулиан Апаса» вызвало необычайный подъем и оживление. Она объединила, пожалуй, наиболее решительных и самоотверженных членов партии, а Шахтер произнес при этом свою самую волнующую речь из всех, с которыми он выступал в деревне. Собрание кончилось поздно. Стояла чудесная ночь — тихая, озаренная волшебным светом луны. Долина дремала, как дитя, уснувшее на груди матери. По дороге Туми, охваченный безграничной радостью, предложил Шахтеру остаться на ночь у них в хижине, ведь завтра день рождения Фортуны, в этом году ему хотелось отметить этот день торжественнее, чем всегда. Дома кое-что приготовлено, об этом позаботилась Микита. Бояться теперь нечего, Саукапанпа притихла, и даже ходили слухи, что адский застенок скоро совсем ликвидируется. И, наконец, Туми в последние дни удалось обнести дом высокой оградой, и с улицы уже невозможно увидеть, что происходит в хижине.

Шахтер не стал отказываться от приглашения тестя.

День прошел спокойно и радостно. Это был счастливейший для семьи день — ведь именно в этот день Микита, замирая от страха и счастья, шепнула на ухо матери, что она, ее дочь, тоже готовится стать матерью. Фортуна и не подумала держать в тайне этот секрет. Еще больше, чем будущего отца, весть обрадовала Туми, который не преминул похвастаться перед гостями — в доме собрались поздравить Фортуну самые близкие друзья,— что он скоро станет дедушкой.

Шахтера заставили выпить лишнюю кружку, и он положительно был не в состоянии отправиться к себе в пещеру. Пришлось послушаться тещи, обещавшей разбудить его затемно, и остаться на ночь в хижине.

Микита спала тревожно, то и дело просыпаясь. Зато Томас уснул с вечера глубоким сном; проснувшись как раз вовремя, он собирался уже соскочить с лежанки, когда жена шепнула:

— Погоди, моя радость. Я слышу, собака лает. Не бродит ли кто вокруг дома.

Шахтер не торопясь оделся в потемках и присел на край лежанки. Дверь тихонько приоткрылась, и в комнату скользнула тень. Это был Туми.

— Я слышал лай собаки. Выглянул во двор — пусто. А все-таки я пойду проводить тебя.

Шахтер простился с женой, как всегда, долгим и нежным поцелуем, потом пошел прощаться с Фортуной и вышел во двор следом за Туми, который прихватил с собой ружье.

Залитая луной деревня спала мирным сном, как спит тот, у кого спокойна совесть.

Туми с зятем направились к холму. Они уже поравнялись со стенами школы, когда грянули почти разом два выстрела. Шахтера задело по лицу, точно крылом летучей мыши. Туми свалился, как дерево. Шахтер пригнулся и вмиг поднял упавшее ружье. Из-за угла кухни выскочили и кинулись к оврагу две тени. Шахтер выстрелил. Раз, другой. Но промахнулся, и оба беглеца скрылись в овраге. В деревне тревожно затрубил рог.

Томас встал на колени рядом с телом товарища. Туми был мертв. Пуля пробила голову.

Рог непрестанно трубил, надрываясь.

— Туми, товарищ!..— закричал Шахтер, словно мертвый мог услышать его.— Туми, товарищ!..

Мысленно он твердил себе: «Я виновник твоей смерти. Зачем я вчера остался у тебя на ночь? Зачем сегодня разрешил провожать меня? Твоя жизнь необходима. И нынче больше, чем когда бы то ни было. А я не сумел уберечь тебя».

Прибежала обезумевшая от горя Фортуна. За ней Микита, дети.

Рог трубил не переставая. На него откликнулся другой в соседнем союзе. И еще, и еще...

Фортуна замерла, молчаливая, неподвижная. Казалось, она не хотела, не могла поверить случившемуся. Потом, упав на колени, она обхватила руками тело мужа и зарыдала, без слов, без единой жалобы. Микита и меньшие братья испуганно глядели, словно были не в силах осознать, что отец мертв.

Толпой сбежались крестьяне. Одним из первых был дядя Хасу.

— Туми!..— закричал он и бросился ничком рядом с недвижимым телом друга, прильнув губами к окровавленной голове.— Туми, товарищ!.. Товарищ!.. Ты умер за нас, за нас всех! Туми, товарищ, мы никогда тебя не забудем! Ты по-прежнему будешь вести нас на борьбу. Однажды ты сказал, что кровь падает в землю, как зерно. Да, именно так. Твоя кровь, как семя, пустит корни в сознание нашего народа. Прощай, Туми, товарищ!..

Плотная толпа с оружием в руках обступила труп. То была деревня, поспешившая на помощь к хижине своего брата. Послышался крик:

— Вот они, убийцы! Их волокут.

И в самом деле, крестьяне из соседней общины волокли на веревке двух убийц. Их тела безжизненно подпрыгивали на каменистой тропинке. В одном из мертвых толпа узнала Рудесиндо, прежнего управляющего. Другой оказался стражником, да, стражником из Саукапанпы.

На рассвете темные густые столбы дыма поднимались вверх, в безмятежное небо, терпкий запах пожара проникал в хижины. Все помещичьи дома в долине пылали, объятые жадными языками разбушевавшегося огня.

---

---