Когда Фортуна позвала семью ужинать, Туми неожиданно воскликнул:

— Вот здорово, совсем позабыл! Подожди-ка с ужином, Фортуна, к нам должен прийти гость.

— Как? — с неудовольствием буркнула жена.— Опять Шахтер? И что это он повадился ходить к нам и только к нам? Мало, что ли, других хижин в деревне?

Туми пристально посмотрел на жену. «Бедняжка вконец запугана,— подумал он.— Чему тут удивляться, она немало настрадалась». А вслух сказал:

— Не бойся, Фортуна. Теперь все обойдется благополучно.

— Дело не в этом, Туми. Совсем не в этом. Ему просто незачем сюда ходить.

— А что случилось? Ничего не понимаю.

— Потом поймешь. Сейчас давай ужинать. Я тебе все объясню.

Между тем Микита понуро молчала; сердце ее сжалось в комочек, но, желая подбодрить себя, она мысленно твердила: «Я на все готова. Мне ничего не страшно». Отец сидел, задумавшись, а Фортуна, отложив часть кушанья в миску, поручила Хуанчо поставить ее на очаг в кухне.

Едва семья поужинала, Фортуна велела дочери отнести свои пожитки под навес и распорядилась, чтобы дети ложились спать: все матери считают, что не следует вести важные разговоры при детях. Но не успела она и рта раскрыть, как появились дядя Хасу и Тули. За ними вошли другие руководители союза и под конец — дядя Агапу. Как и всегда, гости примостились у стены на корточках и при свете лампы стали жевать листья коки.

Шахтер пришел раньше обычного. Здороваясь с ним, Илаку спросил, не выслеживал ли его кто-нибудь.

— Об этом нынче можно не беспокоиться,— ответил Томас.— Противник редко повторяет дважды подряд свой набег. Он знает, если в первый раз сорвалось, то и во второй лучше не будет.

— Ты говоришь, сорвалось? — с удивлением спросил дядя Агапу.— Да ведь они нас здесь почти насмерть забили.

— Они приходили не за этим,— вмешался дядя Хасу.— Им хотелось приволочь нас в Саукапанпу.

— Еще бы! — подтвердил Исмичу.— Но затрубил рог, раздались выстрелы, и план их провалился.

На этот раз ужин внесла в комнату не Микита, а сама хозяйка.

Совещание продолжалось недолго. Договорились кое о чем на следующее утро. О некоторых мерах на всякий случай. Потом разошлись.

Туми хотел еще посидеть и поговорить с Шахтером; но тот сказал:

— Не знаю, хорошо ли, что я часто бываю в твоей семье. Может, тебе придутся не по душе мои планы, если ты узнаешь, что я задумал.

Туми обомлел, у него даже голова перестала работать — так бывает с часами, когда лопнет пружина.

— ...Но Фортуна тоже должна выслушать меня...

Недавние слова жены молнией озарили сознание Туми. На память пришли разные мелочи из той поры, когда Микита лежала в больнице.

— Что ж, говори,— прошептал он едва слышно, а сам пошел за женой. «Этим и должно было кончиться,— мелькнуло у него в голове, когда он проходил через двор.— Только дурак не догадался бы».

Фортуна еще не ложилась. Сидя по индейскому обычаю на постели, она молилась и ждала, когда ее позовут. Она молча вошла в комнату и села на пол в углу. Брови ее насупились, глаза уставились в одну точку, помертвевшие губы сжались. Словом, тут нечего было надеяться на благоприятный ветер.

Шахтер заговорил. Но не так, как бывало на собраниях, а заикаясь, неуверенным, дрожащим голосом, словно все заготовленные слова смешались у него в мешке и вытащить подходящее никак не удавалось. Туми смотрел на своего друга и диву давался. «Просто не верится,— думал он,— что передо мной Томас, этот замечательный парень, толковый, уверенный в себе. Вот что делает любовь с мужчинами». Паренек говорил о своей любви к девушке, как она возникла, окрепла и какие у него планы. Он сравнивал свое чувство с деревом — оно родится из семени, потом семя пускает корни, стремится ввысь, к свету, превращается в мощный ствол, ветвится. В своем смущении Томас не знал, как лучше выразить силу своей любви, и закончил поэтическим образом: только топор смерти способен свалить это дерево.

Туми опустил голову в глубоком раздумье, как тогда за ужином. Фортуна по-прежнему сидела неподвижно, глядя в одну точку. Томас через силу пролепетал:

— Я хотел бы жениться... И прошу вашего согласия...

— Сразу я не могу ответить,— сказал после длительного молчания Туми.— Не могу ответить, потому что не знаю, любит ли тебя моя дочь.

— Твоя дочь! — крикнула Фортуна с болью и гневом.— Да она без ума от него! Понимаешь, без ума! Только о нем и говорит! — Тут мать разрыдалась.— Она, моя правая рука, она, которая уже всему научилась и заменяла меня в доме, когда я уходила...

— Не плачь, Фортуна,— сказал Туми, стараясь утешить жену.— Слезы — плохая примета перед свадьбой.

*

Когда Томас выступил на следующий день на совещании, это был совсем другой человек. Туми видел перед собой настоящего исполина, такого же мощного, как то дерево, о котором он говорил накануне. Сердце отца переполнилось гордостью. «Лучшего зятя мне не найти».

Шахтер впервые выступал на собрании крестьян. Этого потребовали сами крестьяне. Они по многим вопросам расходились с руководителями союза. А те все время ссылались на Шахтера: «Он так советует», «Он думает иначе». Крестьяне недоверчиво усмехались: «Не может этого быть». Наконец решили: «Пусть придет и сам скажет. Как он скажет, так тому и быть». Слава о Шахтере облетела всю долину, только и разговору было, что о нем. Но немногие знали Шахтера. Даже те, кто отвезли его в больницу в то памятное утро, не успели как следует разглядеть его лицо. Вот почему на этот раз вся деревня откликнулась на зов; потянулось также немало народу из соседних союзов.

Шахтер повторил то же, что когда-то говорил в деревне своим первым друзьям. Он объяснил, что представляет собой партия, стоящая у власти, рассказал об ее возникновении, составе, интересах, целях и методах, с помощью которых она управляет страной, словом, доказал, что нынешнее правительство не может открыто и честно защищать интересы деревни. Потом он, как и в первый раз, вкратце изложил характер земельной реформы; при каких обстоятельствах она объявлена, почему задерживается ее осуществление, каким искажениям она подвергалась и как лицемерно составлен закон, бессовестно обманувший все возлагавшиеся на него надежды. Шахтер подробно остановился на февральском декрете: он сокращал «дополнительную площадь» до жалких размеров прежнего участка арендатора, другими словами, давал крестьянину лишь тот клочок поля, который он обрабатывал до земельной реформы. Шахтер слышал, что деревня возмущена. Но было бы ужасной ошибкой, если бы крестьяне пошли по пути разрушения и поджогов — такие меры вызовут лишь противодействие со стороны правительства и сведут на нет все незначительные блага, которые им давал новый закон. Потеря этих благ означает возврат к старому, то есть к рабству, к нищете со всеми их последствиями. Не надо забывать, что власти, желая сохранить господство своего класса, прибегают к самым утонченным методам ограбления трудящихся. Они знают, что бедняк уступчив, беззащитен и непритязателен. Человек, у которого голодает семья, соглашается на любую нищенскую оплату. Ограбление — наилучший способ поработить не только отдельных лиц, но и целые народы. Чем больше нищает народ, тем меньше в нем твердости, человеческого достоинства и боевого духа. Итак, нам следует предпринять организованное мирное наступление на правительство, чтобы добиться отмены февральского закона. В наступлении должны участвовать все союзы долины и порознь, и вместе. Делегаты отправятся к президенту и вручат ему петиции от имени многочисленных крестьянских организаций. Возможно, что все окажется гласом вопиющего в пустыне; но все же это заставит правительство призадуматься, прежде чем приступить к отмене других законов, идущих на пользу крестьян. А главное, это будет содействовать объединению и организации крестьян, укрепит в них сознание своего человеческого достоинства и боевой дух. Напоследок Шахтер сказал, что никто не имеет права на урожай, кроме тех, кто потом своим поливает землю. Урожай надо защищать во что бы то ни стало.