Прошло немало времени с тех пор, как крестьяне внесли деньги на обмер земли. Мелькали дни и недели, а землемеры, обещанные префектом, все не появлялись. Индейцы робки и пугливы; только после длительной и упорной внутренней борьбы они решаются предъявить какие-то требования, на чем-то настаивать, но обычно верх берут робость и страх: индейцы научились терпеливо ждать и молча надеяться. Жизнь их представляет собой длинную цепь, выкованную из долготерпения и ожидания. Индейцы верят, что обещание рано или поздно будет исполнено, а изданный закон проведен в жизнь. Крестьяне Сайпуренды, несомненно, продолжали бы молча ждать, не доведись им встретиться с шахтером Томасом, который упорно твердил им свое, подобно тому как нежданный гость стучит да стучит в запертую дверь. Слова их друга то и дело приходили им на память. «Просить. Требовать. Настаивать. Идти в префектуру. Идти к президенту»,— молотом стучало в мозгу крестьян; наконец они избрали делегацию во главе с Туми, чтобы идти к префекту — просить и требовать.

Как и в предыдущих случаях, им пришлось целых три дня ожидать аудиенции. Милостиво протягивая им руку, префект произнес на языке индейцев: «Как поживаете, приятели?», а индейцы улыбались ему и даже преклоняли колени. О, наш друг префект — чудесный человек. С ним можно отлично столковаться. Но когда делегаты напомнили ему об обещании, данном в тот памятный день, префект отговорился тем, что ему хотелось избежать кровопролития и междоусобицы; а в сущности, земельная реформа его и не касается. Им лучше всего обратиться к политическому командованию.

Пришлось потерять еще три дня, чтобы в конце концов услышать, будто обмерить землю так, за здорово живешь, нельзя, нужно предварительно назначить мировой суд, а для этого следует переговорить с адвокатом правительственной партии. И крестьяне получили новое направление.

Адвокат оказался мастаком по части мировых судов, но еще больше он смыслил в гонораре. Прежде всего он, к великому удивлению крестьянских делегатов, спросил, в состоянии ли они оплатить его труд по тарифу. Тариф у него был необычный, недаром же он числился специалистом. Не греша многословием, он кратко назначил «столько-то с носа». Но такие деньги и во сне не снились крестьянам. Они совсем ошалели и только переглядывались, меж тем как Туми через силу пролепетал:

— Отлично, дорогой приятель доктор... Мы сообщим союзу...— И делегаты вышли.

Внезапно крестьяне почувствовали непреодолимую усталость, словно оставили позади много дней пути. Однако усталость не помешала им сосредоточить все мысли на том, откуда взять деньги для адвоката. Подходя к грузовику, они увидели, что кто-то издалека бежит к ним, яростно размахивая руками и подавая им знак остановиться. То был шахтер Томас. Не кто иной, как Томас. Он подбежал к ним, задыхаясь, шумно выражая свое удивление и радость. Эти дни крестьяне даже не вспоминали о своем друге; им и в голову не приходило, что он может их выручить в городе. Привыкнув к его неожиданным появлениям в хижине Туми, они никогда не справлялись, где разыскать его в случае надобности. А вот теперь стоило ему появиться, как разом стало легче и спокойнее дышать. Именно он-то и окажет им помощь, в которой они так нуждаются.

Выслушав рассказ о мытарствах крестьянских делегатов, шахтер повел их в юридическую контору, где адвокат, державшийся совсем иначе, чем тот специалист, сообщил им много полезного о земельной реформе и мировом суде, но о тарифе или гонораре даже не заикнулся. В миг составил он заявление в областной земельный суд и повторил им еще раз, как надо следить за ходом дела. Он сам отправится в город, чтобы принять участие в заседаниях суда, если же тем временем у крестьян возникнут трудности, пусть снова обращаются к нему.

Не понимая, почему адвокат ни словом не обмолвился о гонораре, Туми решил сам заговорить об этой стороне дела.

— Не беспокойтесь,— сказал адвокат.— При окончании дела вы заплатите, сколько сможете.

Делегаты дивились и ушам своим не верили. Однако слова прозвучали вполне отчетливо. Взволнованные и озадаченные люди кое-как пролепетали слова благодарности.

— Здесь, в городе,— сказал Туми,— тебя ошеломляет одна неожиданность за другой.

— И ведь до чего разные неожиданности! — подхватил Тули.

— Одни горше горького,— добавил Илаку,— а другие — как дары, что падают с неба.

— Объясни-ка нам, Томас,— сказал Дони,— почему этот адвокат не потребовал от нас денег?

— Потому что он товарищ.

— Что это значит? Кого так называют?

— Тех, кто борется за всех обездоленных и угнетенных.

«Выходит, что адвокат — коммунист, как и Томас»,— подумал Туми про себя. Но вслух ничего не сказал. Верно, такая же мысль промелькнула у всех, и с тех пор никто не обращался к Шахтеру со словом «приятель», все называли его «товарищ».

День близился к концу, пора было собираться в путь. Но Шахтер уговорил делегатов остаться еще на день. Долго уговаривать их не пришлось, всем хотелось о многом посоветоваться с Шахтером, ведь, в сущности, никто не успел выложить, что у него на душе. Томас повел друзей в Каракоту, и там, усевшись на корточках вокруг огромного котла с жареным мясом, крестьяне отдали дань вкусному блюду. Потом Шахтер повел их к себе. Его жилье оказалось значительно теснее, чем комнатка Микиты. Там стояла деревянная кровать, застланная старым одеялом, стул и стол, заваленный книгами. Эта клетушка, вспомнилось Туми, точь-в-точь похожа на жилище его школьного учителя.

По старому обычаю гости примостились у стены на корточках, и каждый вытащил свой мешочек с кокой. Томас угостил друзей ароматными сигаретами; сигареты не понравились им, однако все закурили. Между тем Туми принялся подробно рассказывать о схватке с людьми из Саукапанпы. Шахтер слушал с напряженным вниманием, не пропуская ни одного слова, когда же рассказчик умолк, долго смотрел перед собой немигающим взглядом.

— Вы здорово рисковали,— проговорил он,— но к этому вынудили вас обстоятельства. Так или иначе, вы приобрели отличный опыт. Вам удалось добиться того, что желание народа восторжествовало над произволом жалкого Ублюдка из Саукапанпы, а главное, вы убедились, что можно и нужно добиваться союза с другими объединениями крестьян. Думаю, они поддержат вас и в других, более важных случаях. Укрепляйте же этот союз, вовлеките в него всю долину. Кое-кто из товарищей уже работает в этом направлении.

Туми испытал некоторое разочарование. Ведь борьба разгорелась из-за несправедливого приказа Ублюдка, а товарищ Томас даже не заикнулся об этом.

— А как ты считаешь,— спросил Туми Шахтера,— правильно ли он поступил со мной?

— Совсем неправильно. Это вопиющая несправедливость. Ни в одном из пунктов земельной реформы нет таких ограничений. Но они пытаются обездолить не только тебя, а очень многих. Кое-кто норовит разжечь ненависть между арендаторами и мелкими собственниками. Похоже, что таков лозунг правительства; цель ясна: отвлечь внимание крестьянина от защиты его кровных интересов, от борьбы за надел и право собственности на землю. Чем ожесточеннее и длительнее будет эта борьба, тем легче будет правительству отсрочить, а потом и вовсе отменить проведение земельной реформы. Твоим случаем, Туми, займется адвокат на судебном разбирательстве.

Между тем комнатушка потонула в сумерках.

— А сейчас,— сказал Шахтер, вставая,— пойдем и поищем, где вам переночевать.

Все устроились в разных местах. Кто у рабочего, кто у студента, а кто в доме школьного учителя. На другое утро спозаранку Шахтер отправился собирать своих друзей и проводил их до стоянки грузовика. Все благодарили Шахтера за заботу. По дороге они стали наперебой расспрашивать друг друга, как прошла ночь. Раздались смех, шутки.

Туми попал в рабочую семью с тремя малышами. Сердечные люди. Они кончали ужинать, когда Шахтер привел к ним гостя. Жена поспешила раздуть едва тлевший в очаге огонь и, хотя Туми уверял, что успел поужинать, принялась что-то стряпать. Такого вкусного ужина ему в жизни не приходилось есть, вдобавок он получил еще полный стакан чичи. Когда пришло время укладываться спать, хозяева устроили гостю в той же комнате — второй у них не было — отличную постель на полу из своих одеял. Перед сном рабочий рассказал гостю, как надо бороться, чтобы семья не голодала, а дети ходили в школу, как необходимо неустанно воевать против жадных до прибыли хозяев, для чего созданы союзы и чего добиваются бастующие. Самое главное, по его словам, это суметь объединить людей, чтобы вместе вести борьбу. Рабочий называл Туми товарищем, и Туми начинало нравиться это слово. Товарищ звучало ласково и дружелюбно, пожалуй, так же ласково, как индейское слово «вауке».

Исмичу попал к студенту, молодому парню с живыми глазами, весельчаку и балагуру. Студент мог говорить часами и решительно обо всем. Исмичу слушал хозяина дома очень внимательно, однако сейчас ничего не мог припомнить из его рассказов. В голове мелькали отдельные мысли, обрывки фраз, все смешалось, точно в кипящем котле. Парень повел его ужинать в закусочную. В разговоре он называл его товарищем, а ведь это слово звучит куда лучше, чем приятель, с которым к тебе обращаются в Саукапанпе; как-то сердечнее и внушает больше доверия. Дома студент сказал гостю: «Товарищ, ты останешься спать здесь, на моей кровати, а я переночую у друзей», и, не слушая никаких доводов гостя, взял и ушел. Тут перед Исмичу встал вопрос: как быть? Постель сверкала безупречной чистотой. Если ляжешь, обязательно запачкаешь. Но не сидеть же всю ночь на стуле! В конце концов, сняв верхнее одеяло, он лег и укрылся своим пончо. Постель оказалась такой мягкой, что тело его проваливалось куда-то. Исмичу почти всю ночь глаз не сомкнул.

А у Илаку вышло и того лучше. Он попал к школьному учителю, который поместил его одного в комнату старшего сына. Комнатка небольшая, но так красиво убрана, что и описать невозможно. Долго он сидел на подоконнике, уставившись на чудесное покрывало, от которого просто в голове мутилось. Забраться в эту прекрасную кровать он не посмел, боялся оскорбить приютивших его хозяев, разгневать их. И когда сон окончательно сморил беднягу, он растянулся на ковре и укрылся своим пончо. Учитель, привыкший рано вставать, показался на пороге как раз в ту минуту, когда гость открыл дверь; при виде нетронутой постели сердце хозяина переполнилось горечью. Пристыженный Илаку поглядывал на него с опаской, смутно сознавая, что совершил непростительную ошибку.

— Товарищ,— начал школьный учитель, устало опускаясь на край кровати,— я понимаю. Тебе никогда не доводилось лежать в такой постели, и ты думаешь, что на это имеют право только люди особой касты, баловни судьбы, до которых тебе далеко. Ты в жизни не знал ничего, кроме глинобитной лежанки, покрытой овечьей шкурой, и думаешь, что лишь на это и имеешь право. Нет, товарищ. Мы, бедняки, имеем право на все, только богачи не желают этого признавать. Они живут за наш счет, их благополучие построено на нашем труде, а как мы живем, им безразлично. Но нам это не безразлично. И над этим надо подумать. Мы заслуживаем лучшей доли. Ты имеешь право на землю, нормальные условия жизни, удобное жилище, на человеческое обращение. Но счастье не придет само по себе. Нам предстоит его завоевать. А как завоевать, это ты скоро поймешь, товарищ.

Дядюшка Агапу тоже узнал за одну ночь не меньше, чем другие. Он попал в семью рабочего, механика,— огромного, плечистого парня, с руками, тяжелыми, как кувалда. Его жена, маленькая и худенькая, казалась рядом с ним куколкой. Рабочий радушно принял гостя и, когда Шахтер ушел, предложил ему поужинать. Дядюшка Агапу еще не успел проголодаться и рассказал, как они поели жаркого. «Гостеприимство без угощения,— возразил рабочий,— плохое гостеприимство. Там, где тебя хорошо накормят, ты можешь быть уверен, что тебя ценят». И хозяин попросил жену развести огонь. В ответ она только фыркнула, как избалованная кошечка. Не может она каждый час разводить огонь. От жаровни у нее голова болит. Да и картошки осталось самая малость, а мяса и вовсе не хватит на завтра. «Не ворчи, жена,— ответил рабочий, вставая.— Пойдем-ка, товарищ, в другое место, где к нам будут внимательнее, чем дома».— «Нет, нет,— испуганно воскликнула жена.— Не уходи. Я сейчас». И вскоре на столе уже стояло блюдо с жареной картошкой и хорошим куском мяса. Дядюшка Агапу не мог надивиться, как быстро жена схватилась за готовку, когда муж собрался уйти; проворно разведя огонь, она вмиг поджарила мясо и картошку ломтиками. Все было приготовлено с такой быстротой и сноровкой, какой гостю еще не приходилось видеть.