Обычно перед пасхой помещичьи дома пустели, так как их обитатели уезжали говеть в город. Для крестьян все дни были равны, за исключением страстной пятницы, ибо в этот день они постились, а вечером шли в город на торжественный крестный ход в память погребения Иисуса Христа.

Но в тот год помещики решили остаться дома, так как группа миссионеров, обходившая крупные деревни долины, сообщила, что прибудет в Сайпуренду в вербное воскресенье.

Миссионеры разместились в доме Кастильехо. Кроме всех прочих удобств, рядом находилась лучшая во всей округе часовня. В просторных залах помещичьего дома священники собирали крестьян и произносили проповеди для стариков и молодежи, для мужчин и женщин. То были незабываемые дни. На всех проповедях присутствовали помещики, решившие подать благой пример крестьянам. Никогда еще совесть индейцев не подвергалась такой тщательной проверке, никогда еще бедняги не ощущали на исповеди такую острую, раздирающую душевную боль, никогда так усердно не клялись загладить свои грехи. В словах священников звучала какая-то сверхъестественная сила, глаза, казалось, излучали небесный свет. На рассвете в страстной четверг души людей были так же чисты, как их одежды.

Страстной четверг был самым знаменательным днем. Проповедь, полная предостережений и угроз отлучения от церкви, длилась три часа. Миссионеры, проявив чудеса ясновидения, обнаружили, что в деревне завелись еретики.

Услышав это, верующие окинули друг друга испытующими взглядами. Служители церкви напомнили, что в деревне есть и такие, которые не приходят на молебны, даже если их приглашают. Все, начиная с хозяев, присутствуют на торжественных церковных службах, но кое-кто стал избегать их. Этих еретиков, подпавших под власть дьявола, следует уничтожить, предать очистительному огню, они рассадники всех зол и бед. Как известно, ересь имеет тесную связь с коммунизмом, апокалиптическим зверем, жаждущим крови и преступлений, посягающим на жену ближнего, на чужое добро. Один из таких злодеев посещает по ночам хижины, расставляет свои дьявольские сети, призывает к грабежу и насилию. Если верующие поддадутся этому греховному соблазну, души их неминуемо погибнут. Таких еретиков нужно выдавать и непременно уничтожать.

После проповеди все кипели святой яростью, плохо пришлось бы тому, в ком разглядели бы еретика. По счастью, этого не случилось. Все вышли из часовни и включились в торжественную процессию. Распятье раздобыли у Святош; священники велели поместить его на носилки, которые на скорую руку смастерили из палок.

*

В ту ночь собравшиеся в доме учителя задержались дольше обычного. Туми вышел последним; он полагал, что Шахтер останется на ночь у учителя. Ночь стояла тихая, на небе ни тучки, легкий ветер шевелил траву. Вдруг прямо против Туми с неба упала яркая звезда. На мгновение ослепительный луч осветил землю, и Туми различил силуэт человека, который шел от хижины к оврагу. Индеец, вероятно, не обратил бы внимания на него, если бы вдруг не услышал скрип его ботинок. Значит, это бродит управляющий Рудесиндо. Туми продолжал путь, не задумываясь над тем, что может означать подобная прогулка в такой поздний час и в таком месте. Но случилось так, что на следующий день Туми пришлось возвращаться с работы позднее обычного. Сумерки уже сгустились, а он только прошел реку; каково же было его удивление, когда, не пройдя и двух шагов, он заметил управляющего, который сидел, притаившись, в стороне от дороги. Индеец поздоровался с ним. Тот дружелюбно ответил, встал, знаком подозвал к себе индейца и пустился в объяснения: жена, мол, отправилась в город по делу и почему-то запаздывает, не видел ли Туми случайно его жену. Нет, Туми ее не видел; с позволения управляющего он продолжал свой путь.

Похоже на то, что это не случайность, подумал Туми, да и вчерашнее появление дона Рудесиндо подозрительно. Шагая недавно по этой же дороге, Шахтер, помнится, говорил, что богачи еще сильны и что им, конечно, не по вкусу придется его присутствие в долине. Рудесиндо был еще совсем недавно жестоким палачом и не так-то просто забудет свое ремесло, он уже доказал это на деле. Управляя Сайпурендой, он наверняка служит помещикам не за страх, а за совесть.

Значит, он ждет не свою жену, а постороннего человека. И может, позади него незаметно притаились его люди. Теперь индейцу все стало ясно, он понимал, что нужно действовать без промедления. Он не пошел домой, а заглянул сперва к Дони, затем к Исмичу, оттуда к Илаку. Все сошлись на том, что над Шахтером нависла опасность; нужно предупредить обо всем учителя. Туми, как ближайший сосед, взялся сходить к нему.

— Этого следовало ожидать,— сказал учитель, выслушав рассказ Туми.— Богачи не дремлют, они сделают все, чтобы оставить бедняков по-прежнему в невежестве. Томаса арестуют, если мы недосмотрим.

Учитель вспомнил, что Шахтер обещал вернуться через неделю. Он набросал несколько слов и подробно разъяснил Туми, как и кому вручить записку. Занятый на стройке, Туми не смог пуститься в путь, и вместо него отправился Дони.

Молебны встряхнули сознание крестьян, подобно тому как встряхивают залежавшуюся одежду, прежде чем нарядиться к празднику.

«Этим индейцам,— думали богачи,— немного надо, чтобы забыть о существовании бога. Стоит какому-нибудь зловредному еретику втереться к ним в доверие и наговорить всякой всячины о сытой жизни (словно у человека нет духовных потребностей), как они тут же сбиваются с пути истинного и совсем забывают о божьих заповедях». Так и случилось бы, не подоспей вовремя миссионеры, их приход предотвратил большую беду.

Служители церкви насторожили прихожан против агитаторов. Теперь может статься, что «еретик», осмелившийся сунуть нос в крестьянскую хижину, пробкой вылетит оттуда, а то ему, пожалуй, и ребра переломают.

Духовенство с такой яростью обрушивалось на «еретиков», что всем было ясно, о ком идет речь. Жаль только, что во главе их стоит учитель, который своим поведением снискал всеобщую любовь и уважение. И трудно поверить, будто Туми, считавшийся наиболее толковым в деревне, попал в сети дьявола, а ведь в самом деле его никогда не видно ни на исповеди, ни на причастии. Молодые парни тоже не слишком ревностно посещают церковь, но что с них спросишь? Молодо — зелено.

Многие родители (в основном это были матери) запретили детям ходить в класс. Усилия Туми и других «еретиков», старавшихся разубедить верующих, не дали результата, хотя отчасти и приостановили дальнейшее бегство из школы. В эти дни учителя навестил инспектор, который в резкой и грубой форме предъявил ему тяжкие обвинения: его ересь и принадлежность к коммунистической партии не по душе школьному начальству, оно не собирается потакать сумасбродам, в школе ни один учитель не имеет права выставлять напоказ свое неверие в бога, ни свои бредовые идеи. Не теряя присутствия духа, Сильвестре подтвердил, что он атеист и коммунист, но никакой агитацией он не занимается, от него никто и слова не слыхал даже об аграрной реформе, объявленной правительством. Тем не менее, учитывая вескость обвинений, начальство решило немедленно перевести Сильвестре в другую провинцию. Так и сделали. Спустя несколько дней учитель и его жена собрали свои пожитки, а вместо них прибыл молодой человек, недавний выпускник педагогического училища.

Шахтер не заставил себя долго ждать. Он знал и другие дороги в деревню. Но это ему не помогло. Когда он направлялся на первое собрание, которое решили на этот раз устроить в другом месте, он заметил, что какая-то странная тень следует за ним по пятам; Шахтеру пришлось то и дело сворачивать с пути и наконец укрыться в кукурузном поле. Оно надежнее лабиринта, там можно провести самого ловкого сыщика, даже управляющего Рудесиндо.

Через несколько дней, когда Шахтер ночью пробирался в деревню, его схватили два вооруженных агента, прибывших из города. Кроме известия о том, что Шахтер арестован, Туми и его товарищи ничего больше не узнали.

Крестьяне на все лады обсуждали это происшествие. И большинство относилось к аресту с явным неодобрением. Конечно, люди помалкивали, но все знали, что поимкой Шахтера руководил управляющий Рудесиндо, которого вся деревня дружно ненавидела и боялась. Вот почему с той поры многие стали относиться к Шахтеру с заметной симпатией, уж не говоря о тех, кого называли еретиками.

Новый учитель оказался молодым человеком с большими претензиями: комнату, которую занимал его предшественник, он назвал никуда не годной каморкой и тут же попросил у помещиков подобающее ему жилище. Новый учитель вскоре получил место, достойное его: в доме помещика с головой рыси для него нашлись комнаты, оклеенные обоями, отлично обставленные, с окнами, выходящими в сад. Помещик предоставлял ему не только кров, но и отличный бесплатный стол. В школе учитель обращался с учениками совсем иначе, чем Сильвестре. Он не терпел шалостей и палкой поддерживал порядок в классе. Видя, что науки детям даются нелегко, он сделал вывод, что индеец — низшее существо, неспособное усвоить дары цивилизации. Не в пример Шахтеру и своему предшественнику, он считал — эти мысли вдолбили ему в педагогическом училище,— что безграмотность индейцев тесно связана не с проблемой языка, а с врожденными чертами расы: если индеец не может быстро научиться читать, значит, он скудоумен от природы. Учитель не искал сближения с местными жителями. Да и повода к тому не было: лечить он не умел, беседовать с индейцами или, чего доброго, заглядывать к ним в хижину ему и в голову не приходило. Зато он часто бывал у помещиков, где проводил весьма приятные вечера за игрой в карты или в кости, потягивая из стаканчика превосходную чичу.

Отсутствие Сильвестре ощущалось всеми крестьянами. Тот, кто раньше не ценил его, понял разницу между ним и новым учителем. Тот, кто не пускал детей в школу, раскаивался в своем недомыслии.