Наступил день, когда собралась так называемая «сельскохозяйственная хунта». День, которого крестьяне дожидались с таким нетерпением,— ведь это должно стать для деревни необычайным событием. Предстояло коренное изменение всей деревенской жизни. Наконец-то каждый крестьянин с полной определенностью узнает, что принесла ему земельная реформа. Воочию убедится, что он владеет землей, руками ощупает свой надел, который ему передаст судья со словами: «Все это целиком принадлежит тебе».

Каждый узнает, сколько у него земли, где она лежит, что и когда ему следует сеять.

Накануне этого дня, поздно вечером, когда все в хижине уже улеглись, залаяла собака и, перепрыгнув ограду, кинулась на дорогу. Только Туми собрался кликнуть старшего сына, Хуанчо, и послать его взглянуть, кто там бродит, как лай смолк и во дворе послышались шаги.

— Добрый вечер, Туми...— раздался голос нежданного гостя. И Туми тотчас узнал в пришельце своего любимого друга. Вскочив с постели, он быстро оделся, а Фортуна, накинув платье, ощупью нашла в темноте спички и торопливо зажгла лампу.

— Товарищ Томас,— сказал обрадованный Туми,— ты всегда приходишь нежданно-негаданно.

— Так ведь такое дело,— ответил Шахтер, присаживаясь на край лежанки.— Мне сказали, что медлить никак нельзя...

— Кто? — удивился Туми.— Кто мог сообщить тебе об этом?

— Ты до сих пор еще не знаешь? А я-то думал, что мои друзья хорошо это знают.

— Конечно...— неуверенно протянул Туми.— Мы уже говорили об этом, и не раз. Наверно, партия. Только мы еще хорошо не знаем, что такое партия, а ты нам до сих пор толком не объяснил.

Фортуна внесла полную миску маисовой каши со свежим овечьим сыром. Шахтер проголодался и принялся за еду, похваливая хозяйку.

— Дело срочное,— сказал он, продолжая жевать.— Завтра заседание. Приедут члены хунты, судья и, возможно, адвокат помещика. Наш адвокат, собиравшийся также присутствовать, вчера арестован вместе с другими товарищами... Любопытно, что о нем вспомнили как раз накануне заседания хунты. Полагаю, что тут не простое совпадение.

Глаза Фортуны наполнились слезами. Туми тоже не смог скрыть своей тревоги. Но Шахтер успокоил их. Пусть не волнуются, ведь именно поэтому он и поспешил в деревню, чтобы научить руководителей союза, как себя вести и на чем настаивать.

Когда первое волнение улеглось и все важные вопросы были решены, Фортуна заглянула в комнату Микиты и с удивлением увидела, что девушка собирает свою постель и готовится отнести ее под навес. Не успела мать и рта раскрыть, как дочь, проворно вскинув на плечо скатанные валиком шкуры, вышла из комнаты.

Микита долго лежала и думала о Шахтере. Вот он спит сейчас в ее комнатке на лежанке, где обычно спит она. Какой необыкновенный человек! Такого больше не сыщешь на свете. Микита не находила в нем ни одного недостатка. Как была бы она счастлива услышать от него хоть одно слово, чего не дала бы за один мимолетный взгляд! Но она понимала, что лучше поменьше мечтать о нем,— ведь с того дня, как он смутил ее своей улыбкой, когда она поутру заглянула в его комнату, чтобы починить разорванные собакой брюки, он словно умышленно избегал ее. Но не все ли равно. Она его любит, и этого достаточно. А все-таки, если бы он хоть чуточку проявил к ней внимания, просто взглянул бы на нее!..

Микита поднялась ни свет ни заря, решив опередить мать и пораньше развести огонь, вскипятить котел воды, почистить картошку. Но каково было ее удивление, когда, свернув шкуры и сложив свою постель в углу под навесом, она столкнулась возле кухни лицом к лицу с Шахтером. Стоя посреди двора с полотенцем в руках, он улыбался ей одними глазами, совсем как в то утро...

— Добрый день, Микита,— сказал он, и голос его прозвучал необыкновенно тепло.— Принеси мне немного воды.

Окончательно смутившись и даже не ответив на приветствие, девушка схватила ведро и, спотыкаясь, побежала к колодцу. Вернувшись, она принялась поливать ему воду на руки, пока он не вымыл лицо и голову. Потом бросилась от него прочь, словно спасаясь от преследований, и вбежала на кухню, где мать уже разводила огонь.

Туми, не откладывая, собрал руководителей союза, и Шахтер повторил все сызнова несколько раз, чтобы они лучше запомнили.

Крестьяне рано утром явились в помещичий дом; но ждать им пришлось долго — власти лишь к полудню прикатили в своем роскошном автомобиле. С ними прибыли доверенный помещика Кастильехо, адвокат и землемер со своими тяжелыми инструментами. Позднее пришел пешком другой землемер, со стороны крестьян.

Начало заседания не сулило ничего доброго. Зачитав ряд документов, адвокат принялся перелистывать брошюру и высказывать всякие соображения по поводу закона о земельной реформе. Он говорил громко и уверенно. Крестьяне ничего не поняли, но чутьем угадали, что выступление этого краснобая было не в их пользу. Когда «блюститель закона» закончил свои разглагольствования и председатель хунты предоставил слово руководителям союза, они почувствовали, будто мозги их туманом заволокло. Из всего, что Шахтер старался втолковать им, не сохранилось ни единой мысли, ни одного слова.

— Господин президент,— проговорил, собравшись с силами, Туми, между тем как дядюшка Агапу что-то шепнул на ухо Илаку и тот кинулся опрометью прочь.— Испанского мы не знаем, а потому не поняли ни слова и просим, пускай нам повторят на нашем языке все, что сказал доктор.

Доверенный генерала с присущей ему хитростью возразил против этого требования: чем попусту тратить время, не лучше ли крестьянам изложить свои претензии и доводы. Председатель, кинув насмешливый взгляд на доверенного, велел секретарю перевести на язык кечуа не только речь адвоката, но и все зачитанные в начале заседания документы. Из перевода стало ясно, что адвокат пытался доказать, будто Сайпуренда — «сельскохозяйственное предприятие» и стоит под защитой буквы и духа закона о земельной реформе, а следовательно, «не подлежит отчуждению». Он обещал доказать в ходе заседания, что речь идет о «производстве», где всего несколько месяцев назад кипела сельскохозяйственная и скотоводческая деятельность. Когда переводчик дошел до этого пункта, толпа разразилась бурей негодования; послышались свистки и громкие выкрики:

— Полдюжины захудалых коров!

— А доили их господские служанки!

Между тем Илаку обегал все вокруг в поисках Шахтера. И вот, в конец измученный, нашел его под навесом в беспечной беседе с Микитой. Молодого паренька словно ножом полоснуло по сердцу.

— Ты что здесь с девушкой расселся! — крикнул он, задыхаясь от ярости.— На заседании нам совсем рот заткнули. Ступай туда!

Шахтер бросился бегом к помещичьему дому. Дорогой Илаку почувствовал острое, жгучее раскаяние. Ослепленный гневом и ревностью, он грубо обошелся с товарищем.

— Не сердись на меня,— шепнул он сокрушенно на бегу.— У меня как-то невзначай вырвалось... Не знаю...— тут он хотел было прибавить что-то о Миките, но не решился; к чему ревновать, ведь девушка всякий раз давала ему отпор, он с этим уже свыкся, да и мало ли в деревне других красивых невест.

Во дворе помещичьего дома царила гнетущая тишина. Как говорится, муха пролетит, и то услышишь. На звук шагов Шахтера все головы повернулись, и из груди крестьян вырвался вздох облегчения. Видно, все, даже начальники, ожидали появления этого человека.

Доверенный, казалось, задался целью возражать решительно против всего; он потребовал удалить Шахтера с заседания, ведь Шахтер не является законным представителем, а потому нет надобности выслушивать его доводы. Председатель снова усмехнулся и не только предоставил вновь пришедшему слово, но и велел секретарю внимательно и точно записывать все, что он скажет. Хотя в руках Шахтера не оказалось никакой брошюрки, было ясно, что он на зубок знает земельную реформу. Изложив статью закона о «непроизводительной латифундии» и о «сельскохозяйственном предприятии», он заявил, что в Сайпуренде никому и во сне не снился трактор или иная машина. Тот факт, что здесь когда-то паслось с полдюжины коров местной породы, еще не говорит о механизации или промышленном значении поместья. Перед нами латифундия, где никогда не существовало другого вида обработки, кроме сдачи участков в аренду; к тому же налицо излишки земли, а потому, согласно закону о земельной реформе, каждому крестьянину полагается дополнительный надел.

Адвокат не потрудился опровергнуть доводы Шахтера, ограничившись просьбой зафиксировать в протоколе его точку зрения, ранее им изложенную. Далее он заметил, что не все претенденты на дополнительный надел состояли арендаторами латифундии, а иные являются, кроме всего прочего, мелкими собственниками и не подпадают под действие закона. Для примера он упомянул Туми. Шахтер немедленно опроверг довод адвоката. Этот крестьянин родился на помещичьей земле, которую он с детства поливал своим потом, трудясь на благо хозяина. Новый закон не исключает из общего правила крестьян, владеющих собственным клочком земли, или тех, что в силу произвола помещика потеряли в свое время арендный участок.

Прежде чем закрыть заседание, председатель объявил, что к работе допускаются оба землемера — один от помещика, другой от арендаторов. Да, да, от арендаторов, а отнюдь не от Саукапанпы, которая тянула в свое время с крестьян деньги, якобы для оплаты землемеров; когда же крестьяне пожаловались, что деньги они внесли, а землемеров не видели, начальник Саукапанпы разразился бурей негодования и угроз по адресу «коммунистов», заслуживших, по его мнению, хорошей взбучки. Пришлось снова собирать деньги и обратиться за помощью к товарищам из города, чтобы не упустить время.

После заседания власти уселись в машину, на которой прибыли, и укатили, а землемер, желавший немедленно приступить к работе, остался. Но положение его оказалось нелегким: сколько он ни просил и ни настаивал, никто из крестьян не пожелал помочь ему или хотя бы выслушать его. Волей-неволей пришлось обратиться к другому землемеру, вдвоем они смогут положить начало работе, чтобы затем каждый из них действовал в интересах своего доверителя. Но руководители союза, помогавшие своему землемеру, наотрез отказались от предложения противника. Шахтер, однако, иначе смотрел на дело, считая, что вдвоем землемеры быстрее справятся с работой. И в конце концов индейцы поняли, что их друг прав.

Поместье представляло собой обширный четырехугольник пахотных и луговых земель с несколькими неширокими оврагами, двумя-тремя дорогами и помещичьим домом. Таким образом, измерить границы можно было за час с небольшим. Как раз в том месте, где начали протягивать рулетку, стоял старый, ветвистый кактус, который, казалось, ждал, когда люди закончат свою работу, чтобы предложить им отдых под свежей тенью зелени; солнце падало отвесно, воздух накалился. Подойдя наконец к кактусу, люди увидели Микиту; опершись о ствол дерева, она сидела рядом с завернутым в полотно чугунком и кувшинчиком чичи. Полдник оказался обильным: курятина, картошка, кисель, маисовая каша, брынза. Усевшись под деревом, Шахтер поймал на себе девичий взгляд, исполненный нежности. Горячая волна охватила его. Он уже давно ждал такого взгляда и наконец дождался. Уже давно мысль о девушке не покидала его, а образ ее жил в тайнике его сердца, как гнездо горлинки, спрятанное в гуще листвы. Но он не давал своему чувству прорваться наружу, ведь он не знал, какой отклик встретит оно в девичьем сердце, а больше всего боялся напугать ее отца, потерять дружбу с ним; не рухнет ли тогда здание, которое ему с таким трудом удалось воздвигнуть.

Еще не успели покончить с полдником, как вдруг появились мать Илаку и жена дядюшки Хасу с полными чугунками всякой снеди и кувшинчиками чичи. Сочные куски баранины и жареные кролики усердно запивались доверху наполненными кружками чичи,— словом, настоящее пиршество. Все весело шутили, смеялись. Микита не отрывала глаз от Томаса, а он, сидя вместе со всеми на земле, отвечал взглядом, полным благодарности за ее любовь.

Вечером двор Туми наполнился гостями. Весть о том, что Шахтер оказал крестьянам на заседании хунты неоценимую поддержку, разнеслась по всей деревне. Старики, женщины и дети — все спешили увидеть этого человека, о котором уже давно слышали всякие чудеса. Иные женщины из благодарности пытались поцеловать у него руку, но он, не желая этого допустить, обнимал их и целовал в лоб.

До поздней ночи просидел Шахтер во дворе и отвечал на бесчисленные вопросы о реформе; крестьянам хотелось, например, знать, как она проводится в других поместьях. Когда все разошлись, Томас, несмотря на усталость, еще долго говорил с Туми. Наконец он улегся, но мысли о Миките гнали сон прочь. Ему хотелось без конца думать о ней, думать со всей нежностью и страстью, переполнявшей влюбленное сердце. Он сам не знал, сколько времени прошло в мечтах о девушке, как вдруг издалека донесся неясный шум мотора. Еле слышный рокот медленно и словно осторожно приближался, нарушая ночную тишину. Внезапно он смолк. Что это, грузовик? Полутонка? Что делать здесь машине в такой поздний час? Несомненно, она остановилась на другом конце деревни. Смутное чувство тревоги вспыхнуло в его сознании, как маленький горящий уголек. На память пришла старая поговорка, которую он частенько слышал в шахтах: осторожный человек стоит двух. Могло случиться, что в Саукапанпе пронюхали о его появлении в этих краях— ведь на этот раз обстоятельства заставили его открыто выступить в суде. Поглощенный тревожными мыслями, он вдруг уловил щебет фичитанки на ветвях персикового дерева, росшего за оградой. Словно подброшенный пружиной, Шахтер вскочил с постели — с давних пор он слышал, что пение этой птицы среди ночи возвещало приближение непрошеного гостя. Наспех одевшись, он уже собирался выглянуть во двор, как вдруг пес стрелой кинулся на дорогу. Шахтер успел только прыгнуть через изгородь и прижаться к земле рядом с кактусом.

Микита, которой тоже не спалось в эту ночь, услыхала, как и Томас, далекий рокот мотора, а вслед за ним щебетанье птицы; сперва она подумала, что мимо идет запоздалый путник, возможно, школьный учитель, часто возвращавшийся в этот час из города. Но когда пес опрометью бросился на дорогу, девушку охватил внезапный страх и, вскочив на ноги, она при свете звезд увидела близ дома отряд стражников. В голове мелькнуло: скорее предупредить Томаса, помочь ему скрыться. Но Томаса уже не было в комнате. Она моментально сообразила: «Если увидят пустую постель, решат, что мы помогли ему скрыться, а тогда отцу несдобровать». И девушка скользнула на опустевшее ложе.

Часть стражников окружила хижину, другие ворвались в дом и вмиг обыскали все углы. Но нигде не нашли и следа Шахтера, под навесом постель Микиты уже успел занять Хуанчо.

Девушка лежала ни жива ни мертва от страха; ей казалось, что под ней проваливается глинобитная лежанка, но, к счастью, во главе отряда оказался не Ублюдок, а какой-то новый начальник. Он вел себя совсем по-иному. Никого не оскорбляя, он только сказал Туми перед уходом:

— Тебе не пристало знаться с коммунистами. Никому в деревне не следует впускать к себе этих псов. А мы знаем, что один из них частенько заглядывает к тебе. Сегодня он тоже здесь был, да ты помог ему скрыться. В другой раз ты дорого заплатишь за это.

Туми хотелось крикнуть: «А что дурного, если в мой дом приходит коммунист? Известно ли тебе, что такое коммунист, за что он борется, как живет? Коммунист не чета тебе, Ублюдку или другому горе-начальнику». Но разумнее было смолчать. Их было много, а он один.

Начальник подал команду уходить. Один из стражников задержался под навесом, чтобы при свете лампы поправить ремень на сандалиях. Когда он двинулся вперед, во дворе на него с рычаньем бросился пес и вонзил ему в ногу острые клыки. Рассвирепев не столько от боли, сколько от досады, человек выстрелил в животное. Описав в воздухе дугу, бедный пес тяжело рухнул наземь.