Весна близилась к концу. Как усталый путник, подкрался праздник святого Андреса и поспешно ушел, словно его поджидали на другом краю долины. До сих пор настоящие дожди еще не начались. В былые годы в это время почти не прекращались проливные дожди, и обильно пропитанные влагой поля не просыхали. А нынче на небе с утра не белело ни облачка. Иной раз, будто сжалившись над земледельцами, после полудня вдруг собирались тучи, суля долгожданный дождь; долина погружалась в сумрак. Но откуда ни возьмись налетал порывистый ветер, и как коварная лиса разгоняет перепуганных кур, так и он гнал тучи за горный кряж. Иногда по пути тучи проливались коротким дождем, но для маисовых полей это было не больше, чем капля влаги на пересохших от жажды губах усталого путника.
Маисовые поля томились, зеленые листья желтели, покрываясь пепельным налетом. Кое-кто уже предрекал гибель урожая, крестьяне хмурились. Тревожным настроением в деревне не замедлила воспользоваться церковь. Священники принялись усердно служить молебны о ниспослании дождя. Но небеса оставались глухи ко всем жалобам и мольбам — в эти дни, как назло, не появилось ни одного облачка, даже ветру не нашлось занятия в небе. За безуспешными молебнами последовали церковные проповеди, засуха изображалась божьей карой за раздел хозяйского добра. Духовные пастыри именовали прихожан заблудшими овцами, погрязшими во грехе, призывали их раскаяться и вновь вернуться в лоно церкви. А прихожане, по привычке проливая обильные слезы, горько каялись и давали клятвенные обещания исправиться. Напоследок священники объявили общую исповедь. Да очистит каждый свою совесть от скверны, подобно тому как семья накануне праздника скребет и моет свою хижину, чтобы затем достойно принять господа бога. Но природа пожелала восстать против божественного глагола, и не успели прихожане приблизиться утром к исповедальне, как тучи неожиданно обложили все небо, а ветер и не подумал разогнать их; и вот на землю пролился обильный живительный дождь.
Ливень захватил Туми в пути. На его глазах из хижин выбегали ребятишки, шумно скакали и прыгали, как озорные козлята, приветствуя долгожданного гостя. Повеселевшие крестьяне спешили в поле, им не терпелось поглядеть на посевы, жадно вбиравшие в себя влагу. У Туми сердце запрыгало от радости, и, не отдавая себе отчета, он стал насвистывать веселую плясовую мелодию, а это с ним не часто случалось. Когда он добрался до места работы, со шляпы его ручьем стекала вода, а плащ промок до нитки.
С этого дня дождь лил не переставая. Иногда несколько часов подряд с неба низвергались потоки воды. А то сутки напролет сеял мелкий, частый дождь. Солнце ненадолго проглядывало и скрывалось, дороги развезло, реки вышли из берегов, оросительные канавы вздулись и катились мутными, бурлящими потоками, затопленные низины превратились в озера.
Крестьяне снова озабоченно хмурились. «До каких пор будет это продолжаться?» — спрашивали одни. «Посевы погибли»,— подхватывали другие. В такую погоду не придется сеять пшеницу. Словом, по мнению большинства, на хороший урожай надежды нет. Маис слишком вытянулся. Высокие, хилые стебли и пожелтевшие листья не предвещали ничего доброго. Всего несколько недель назад посевам угрожала засуха, теперь ливень грозил затопить поля. Но, как и тогда, спасение пришло вовремя: однажды на рассвете небо прояснилось и на долину хлынули потоки живительных солнечных лучей.
Дожди начались неожиданно в понедельник; теперь, так же неожиданно, они кончились в субботу на рассвете. Туми все утро неотступно думал о доме и о работе, которая его там поджидает: необходимо отвести воду с маисового поля, начать вспашку земли под пшеницу, основательно промазать глиной размытую дождем крышу. И, наконец, пора подумать о том, чтобы купить Миките платье, а если хватит денег, то и Хуанчо немного приодеть.
До деревни оставалось еще порядочно, когда Туми услыхал неясный звук — казалось, трубит путуту[^5].
Сперва он не обратил на это особого внимания, но звуки рога раздавались все громче, все отчетливее, настойчиво повторяясь через определенные промежутки. Вскоре Туми понял, что путуту трубит в деревне или где-то поблизости от нее. Странно, подумал он. Ведь все уже успели забыть путуту. Право, Туми не мог припомнить, слышал ли он его когда-нибудь, разве что в детстве. Прежде путуту извещал о прибытии почты, а это всегда было волнующим событием в деревне. Ватаги ребятишек сбегались на призывные звуки рожка, теснились вокруг почтальона, провожали его от окраины до самых дверей конторы на деревенской площади. Туми часто ходил вместе с отцом продавать дрова в сельских пивных, и ему не раз доводилось встречать по дороге почтальона. Но вскоре введенное было новшество отменили, и звуки рожка больше не слышались на улицах. И вот снова запел рожок. Невольно Туми ускорил шаг, чувствуя, что в деревне произошло нечто необычное.
В хижине его поджидали земляки, которых сумел объединить вокруг себя шахтер Томас, и они наперебой принялись рассказывать ему о собрании, назначенном коррехидором на вечер. Старый, забытый рожок снова заиграл, чтобы напомнить жителям деревни об этом собрании и привлечь народ из окрестных союзов. На собрании выступит правительственный чиновник с докладом о земельной реформе. Но арендаторы из Сайпуренды уже на все махнули рукой: ничего путного от реформы они больше не ждали и в грош не ставили руководителей союза, а потому едва ли придут на собрание. Дони прибавил, что им, в сущности, не ясно, как обстоят дела, и они не знают, что отвечать на вопросы односельчан.
— Ну, а ты, Туми, как ты считаешь, что нам делать? — спросил в заключение Дони.
Туми в нерешительности задумался. Потом сказал:
— Нам обязательно следует прийти на собрание и выслушать докладчика. Не выслушав, мы не будем знать, как поступать дальше. А что до земельной реформы, то тут народ неправ. По-моему, еще рано отчаиваться. Скажите всем, чтоб непременно приходили. Я тоже пойду с вами.
Стояло полнолуние. С востока, словно огромный светящийся цветок, выплывала луна. Вокруг нее, точно девушки в прозрачных серебряных одеждах, рассыпались звезды.
Залитая ласкающими волнами нежного света, покоилась в счастливой истоме долина. В ночном воздухе звенели трепетные мелодии индейских гитар.
Собрание происходило при лунном свете во дворе огромного дома, который в давнишние времена принадлежал помещикам Сетина, а незадолго до реформы перешел к семье Рикельмо, известной во всей долине своим богатством. Поместье находилось как раз в центре долины, и добраться до него было удобно из всех окрестных ферм. Правда, пришли не все крестьяне, но ленивых все же было немного, и двор оказался тесен для собравшихся.
Докладчик стоял вместе с коррехидором на небольшом помосте, наспех сколоченном в углу двора. Луна щедро озаряла все вокруг, так что собравшиеся могли как следует разглядеть незнакомца. Он был хорошо упитан, среднего роста, на смуглом лице его, как угли, сверкали огромные глаза. Он говорил низким голосом, с необычайным жаром размахивая руками,— ни дать ни взять боксер на ринге. Речь свою он начал с того, что он, мол, не является членом правящей партии, а состоит в партии дружественной, входящей в правительство; далее оратор подчеркнул, что его объяснение может оказаться весьма полезным, и потому желательно, чтобы крестьяне выслушали его внимательно. После такого вступления он повторил все то, что крестьяне слышали в памятный день от начальника по имени Родас Плата. Дойдя до вопроса об уничтожении крупных поместий, он торжественно заявил, что пора начать беспощадную войну с помещиками и бороться против них в деревне, в городе, на улицах, словом, повсюду, где их можно встретить. В имениях не должно остаться и духу от этой проклятой своры. Ничто не должно напоминать о прежних хищниках; их надо уничтожить, вырвать с корнем, как сорную траву. По новому закону право на землю принадлежит только крестьянам. А потому следует без дальних слов отобрать всю собственность, как механизированную крупную, так и среднюю, и даже мелкую. И пяди земли не останется в руках людей, не являющихся земледельцами. Нечего ожидать приказов и распоряжений правительства. Война не на жизнь, а на смерть с теми, кто окажет малейшее сопротивление справедливым требованиям тружеников земли. Оратор был многоречив, прибегал к сравнениям и не скупился на примеры, но основной нотой в его разглагольствованиях была непримиримая ненависть к землевладельцам и призыв не мешкая занимать всю землю. В заключение он призвал крестьян и рабочих поскорее объединиться для захвата власти. После нынешнего правительства, сказал он, власть в стране должна перейти к рабочим и крестьянам. Оратор говорил на языке кечуа, обладал красноречием и был награжден громом рукоплесканий.
На этом и закончилось собрание. Толпа расходилась очень довольная, восторженно обсуждая выступление правительственного посланца. Только друзья Шахтера, сбившись в кучку, шли молчаливые и понурые.
— Шахтер Томас говорил нам совсем другое,— прервал наконец молчание Туми.
— Совсем другое,— подтвердил Исмичу.— Я не слыхал от него ни слова о ненависти и уничтожении.
— Да,— подхватил Дони,— наш Томас совсем не похож на этого болтуна.
Результаты выступления оратора не замедлили сказаться. На другой же день в деревне распространился слух, что мелкие арендаторы заняли дом святош Асуа, и на этот раз старым девам не помогло заступничество небесных воинов. Бедняжки спаслись лишь благодаря резвости своих ног и нашли приют в городе. На другое же утро примчалась полутонка начальника Родаса Платы, решившего навести порядок в поместье, но крестьяне, успевшие спозаранку приступить к разделу домашней утвари и зерна, схватились за топоры, лопаты и вилы и задали ему страху. Начальнику пришлось убраться восвояси с такой же поспешностью, с какой он прибыл в поместье. Однако смелость крестьян привела к неожиданной развязке, а правительственный чиновник забыл в своем выступлении о самом главном: научить своих слушателей, как избежать разочарования. Не прошло и нескольких дней, как из столицы в деревню нагрянула орава начальников. Один из них, а именно министр иностранных дел, оказался ни больше, ни меньше, как племянником изгнанных Святош. Все было совершенно ясно. «Приятели» должны понять, что имущество, принадлежащее семье министра, неприкосновенно,— ведь он совместно с прочими министрами разрабатывал, утверждал и подписывал земельную реформу, разрывавшую цепи, которыми хозяева приковали крестьян к земле. После всех объяснений и уговоров крестьянам не осталось ничего другого, как покинуть помещичий дом.
И вот по деревне разнеслась новость: в тот день, когда дружинники из Саукапанпы грабили помещичьи дома, обиталище святош Асуа оказалось под защитой, на этот раз не господнего воинства, а всего-навсего министра — начальник Родас Плата не посмел ослушаться всесильного племянника.
До проповеди правительственного чиновника никто и не помышлял о захвате владений, которые по закону о земельной реформе рассматривались как средние или мелкие. До сих пор их обрабатывали арендаторы, которые по старому обычаю продолжали обслуживать хозяев. Но понемногу, один за другим арендаторы бросили работать на фермах. Наконец то тут, то там крестьяне стали настаивать, чтобы землевладельцы выехали из имения, тех же, кто оказывал сопротивление — а таких было немало,— просто выгоняли.
Арендаторы помещиц Асуа, убедившись, что здесь им никак не сладить со всемогущим заступником, сообща бросили работу. Тут уж горю набожных дам не помогли ни святые угодники, ни сам племянник-министр.