Начальник из Саукапанпы налетал, как саранча, на всех земледельцев долины. Никто не спасся от него, каждый, хочешь не хочешь, должен был отдать ему пятую часть урожая. Те, кто попытался оказать сопротивление, вроде Туми и его жены, не добились ничего, если не считать побоев, а вдобавок ко всему разбойник, чтобы покарать строптивцев, захватывал еще большую добычу. По слухам, амбары в Саукапанпе ломились от маиса и пшеницы, а грузовики беспрерывно подвозили все новые мешки. Бригада поденщиков от зари до зари веяла кукурузу, зерно свозилось в город и продавалось скупщикам, которые вели дела с национализированными шахтами. А те, как известно, платили, не торгуясь.

Близилась годовщина пресловутой земельной реформы; выделенные начальником комиссии объезжали деревни в долине, взимая налог деньгами и натурой для приема и угощения президента, министров и многочисленных гостей, которые собирались прибыть на торжество в честь такого великого события. Обычно требования комиссии были непомерно высоки, и если крестьянин упорствовал, не желая раскошелиться, непрошеные гости врывались в его хижину и тащили все лучшее, что имелось в кладовой, оставляя позади себя слезы и проклятья.

Разнесся слух, будто скоро возьмутся за измерение помещичьей земли, чтобы разделить ее и передать крестьянам; этот слух снова пробудил в сердцах крестьян давнишнюю надежду. В подтверждение слухов вышел приказ внести деньги для оплаты землемеров. Новый расход был чрезвычайно обременителен для скудного крестьянского хозяйства. Но люди охотно шли на эту жертву — наконец-то каждый из них получит свой законный надел, свое неоспоримое право на землю. Землемеры выдадут каждому бумагу на право владения, и уж тогда бояться будет нечего.

Стоило посмотреть, с каким рвением бедняки принялись разыскивать деньги для взноса. У кого не было зерна для продажи, вел на соседнюю ярмарку ягненка, свинью или осла. А те, у кого не было ни хлеба, ни скота, занимали деньги под высокие проценты. Туми обошелся тем, что продал часть урожая. Фортуна была сама не своя от радости. Подумать только, она станет хозяйкой обширного поля, по меньшей мере всего участка, который им удалось засеять в этом году. Она перебирала в уме все, что сможет купить: одежду для всей семьи, молочную корову — ведь теленок скоро подрастет и станет ходить в упряжке с недавно купленным волом. Надо бы соорудить еще одну пристройку, вроде той, что сделали для Микиты, но только попросторнее — для ребят. Их, пожалуй, удастся послать в деревенскую школу, а потом — кто знает, может, и в городскую. Конечно, все это придет не сразу, а постепенно, с каждым новым урожаем.

Фортуна горела желанием сама внести деньги. Завернув малышку, родившуюся всего несколько недель назад, и перекинув сумку с ребенком за спину, как это делают все индианки, она отправилась в деревню. Руководители союза — среди них был и дядя Фрукту — принимали взносы от крестьян. Дядя Фили и Дони, зажав деньги в руке, ожидали своей очереди. Когда настал черед Фортуны, она, с трудом сдерживая волнение, протянула пачку денег дяде Фрукту. Но тот отдернул руку и только головой покачал.

— Нет,— сухо сказал он после некоторого молчания.— От тебя я не могу принять взнос.

Фортуна была из тех, кто стойко переносит удары. Другая на ее месте, пожалуй, растерялась бы, заплакала. Но она впилась глазами в человека и твердо спросила:

— Как так? Разве мы не такие же крестьяне, как все? Разве земельная реформа нас не касается?

— Начальник говорит, что нет,— недовольно пробурчал он.— Вот так, не могу.

— А какая причина у начальника для такой несправедливости?

— Кто владеет собственным участком, того реформа не касается. Ни один землевладелец — а их в долине немало — не получит дополнительно ни клочка земли. Так распорядился начальник. А кроме того, ведь Туми вовсе не был арендатором ко времени реформы. Он ведь работал каменщиком и...

Фортуна повернулась и пошла прочь, не дослушав последних слов. По дороге домой она не удержалась от слез. Все надежды на безбедную жизнь, все мечты, которые уже начали было осуществляться, внезапно рухнули, растоптанные, как оставшийся в поле маис. Фортуна шла по дороге, шатаясь, словно на нее свалилось тяжелое бремя.

Приказ Ублюдка, направленный против мелких собственников, был воспринят в деревне как месть за ловкую проделку Микиты, оставившей начальника с носом в его собственной крепости, ну, и, конечно, за дерзкое поведение отца в тот день, когда карлик нагрянул, чтобы заграбастать чужой урожай. Все открыто возмущались. Сегодня пострадал Туми, а завтра Ублюдок наметит себе новую жертву. Крестьяне спешили высказать свое негодование руководителям союза и настаивали на отмене несправедливого приказа. Они проявляли с каждым днем все больше упорства. Наконец, руководителям пришлось отправиться в Саукапанпу, откуда они вернулись, понурив головы: начальник и слышать ни о чем не хотел. Но крестьяне не сдавались, напротив, они действовали еще настойчивее прежнего. Теперь они требовали, чтобы их жалоба была передана как народное решение. Руководители ответили отказом. Тогда крестьяне постановили собраться, и в назначенный день пришли поголовно все. Руководителям не оставалось ничего другого, как тоже явиться на собрание. Тут на них со всех сторон посыпались обвинения в бездействии, в недостатке честности, в равнодушии к интересам крестьян и, наконец, в темных махинациях. Крестьяне припомнили им, как они угнали помещичий скот в Саукапанпу, как расхитили семена, как таинственно исчезли последние упряжки, но больше всего крестьяне упрекали своих руководителей за то, что те превратились в безропотных рабов Ублюдка. Снова на поверхность всплыла грязная история с продажей на сторону сахара, ситца и других товаров. Руководители даже не пытались оправдываться, им решительно нечего было сказать в свою защиту, изворачиваться и обманывать они и вовсе не решались, чтобы не попасть из огня да в полымя, ведь народ возмущен до предела. Они сдались безропотно, как ягнята. Первое имя, названное для замещения этих плутов (как еще их назвать?), было имя Туми. Но Туми ответил, что раз, по мнению начальников из Саукапанпы, он не крестьянин, а землевладелец и к тому же еще каменщик, не следует его выбирать, от этого дела в деревне пойдут не лучше, а хуже. Вот почему выбрали в конце концов дядю Хасу, дядю Агапу, Дони, Исмичу, Илаку и Тули. Напоследок собравшиеся поручили новым своим представителям требовать, чтобы Туми наравне со всеми выделили участок. Потом все разошлись.

На другой же день новые руководители отправились в Саукапанпу; до позднего вечера в деревне тщетно ожидали их возвращения. Тревога нарастала. Уж не стряслась ли с ними какая-нибудь беда? Собираясь кучками на деревенской площади и на улице близ дороги, крестьяне говорили, что нечего сидеть сложа руки. Надо все обдумать и действовать. Нечестно бросать товарищей на произвол судьбы. Они пошли, как представители народа, выполнять поручение, и ежели с ними что стряслось, за это отвечают все. Кто-то предложил пойти к Туми посоветоваться. Туми — человек опытный, жизненные невзгоды закалили его. Он встревожен не меньше других и, может, уже надумал, как поступить.

Двор Туми заполнился людьми. У него и в самом деле из головы не шла история с товарищами. Видно, их не слишком-то ласково приняли в Саукапанпе. Уж не приказал ли Ублюдок их арестовать, а всем известно, что ждет арестантов в этом аду. Надо хорошенько обдумать, с какой стороны подойти, чтобы добиться освобождения шести товарищей. Не отправиться ли в город к «политическому командованию» с требованием немедленно освободить арестованных? Но это займет несколько дней, и, пожалуй, они все же ничего не добьются. Ведь Ублюдок ходит в любимчиках, и власти избегают перечить ему. Не лучше ли скопом отправиться в поход на Саукапанпу, без оружия, и не возвращаться домой иначе, как с товарищами. Но в таком случае придется бросить поля, а время посева подходило к концу. И все-таки крестьяне высказались за второй план как за единственно разумный.

Только около полуночи опустел двор Туми. Фортуна уже улеглась, но еще не спала, поджидая мужа. Да и как тут было уснуть, если товарищи арестованы, а мужчины собрались у порога хижины, чтобы обсудить, как действовать дальше. Когда Туми стал раздеваться, Фортуна сказала, что идти в Саукапанпу одним лишь крестьянам из Сайпуренды нелепо, ведь их не больше семидесяти, считая и подростков. Не лучше ли обратиться за помощью к индейцам из соседнего поместья или прихватить с собой и женщин. Туми, казалось, пропустил мимо ушей совет жены.

Решено было собраться на рассвете в помещичьем доме.

Еще не рассвело, когда Фортуна поднялась, чтобы приготовить мужу завтрак и кое-что на дорогу; ее не покидала мысль, что и женщинам следует как-нибудь помочь арестованным делегатам, ну хотя бы пойти с мужчинами до Саукапанпы; но она ни словом не обмолвилась об этом и проводила мужа из дому.

Велико было удивление Туми, когда он узнал, что другие женщины разделяют мнение Фортуны и уже собрались в большом доме; перекинув за спину узелок со снедью, они стояли рядом с мужьями. Туми почувствовал себя пристыженным, но минуту спустя он увидел на пороге дома Фортуну.

В назначенный час выступить не удалось из-за ленивцев, медливших расстаться с подушкой. Солнце стояло уже высоко, когда отряд двинулся в путь. Но едва он вышел на дорогу, как вдали показался грузовик, который полз не спеша, тяжело подпрыгивая на ухабах и оставляя позади себя клубы пыли. Хотя никакого уговора заранее не было, но отряд повиновался Туми. Он дал команду остановиться,— машина, как видно, ехала с вооруженными, а это не сулило ничего хорошего. В кузове и в самом деле оказались стражники. Надо было, прежде чем они подъедут, сообразить, как поступить дальше. Выбрали старейшего и отрядили его в соседние союзы за помощью. Разговаривать с приезжими будет только Туми. Наспех договорились также о других мерах, на тот случай, если в грузовике не окажется товарищей и придется вступить в схватку.

Машина попыталась проложить себе путь сквозь толпу, но застряла, так как никто не двинулся с места. Туми неторопливо подошел к кабине. В ней сидели двое. Туми их знал. Один был помощник Ублюдка, другой — сапожник, по прозвищу Юнпака, известный своим пристрастием к чиче. Сняв шляпу и поклонившись, Туми спросил, почему не вернулись делегаты. Помощник Ублюдка поклялся, что к вечеру они будут на месте, и высказал желание поговорить с «народом», он, мол, привез важные известия.

— Хорошо,— почтительно ответил Туми.— Где ты желал бы поговорить с нами?

— Все равно... Ну, скажем, там, где вы обычно проводите ваши собрания.

Толпа направилась к большому дому, загородив всю дорогу, так что грузовику пришлось медленно тащиться в хвосте.

Люди исчезли за дверью дома; Туми, все еще держа шляпу в руках, смиренно стоял близ кабины, ожидая, что приезжие выйдут из машины. Помощник начальника был способен на любые проделки, и ему не раз случалось отсыпаться после попойки прямо на улице; но на работе не было человека более предусмотрительного, чем он. Вот почему, хотя в воздухе не пахло грозой, он все же велел охране следовать за ним.

Крестьяне раздвинулись, образовав узкую дорожку от главного входа до внутреннего двора, как это было в обычае при торжественной встрече важных особ. В знак приветствия в воздух взлетели шляпы. Женщины бросились на колени и целовали пришельцам руки. Их было немного, человек пятнадцать; они продвигались вперед цепочкой, в душе удивляясь такому восторженному приему. Им не раз доводилось слышать, что индейцы из Сайпуренды — народ опасный, с ними, мол, надо держать ухо востро. А оказывается, совсем напротив...

Едва последний человек вступил во внутренний двор, как пронзительный свист прорезал воздух. В тот же миг случилось нечто непонятное, неслыханное. Стражники почувствовали, как чьи-то цепкие, железные руки кольцом сжимают им горло. Раскрытые рты тщетно ловили воздух, в глазах потемнело, колени подогнулись... Все продолжалось лишь одно мгновение. Но когда кольцо вокруг горла разжалось, их ружья, по-прежнему сверкавшие на солнце, оказались в чужих руках. Иные, самые упорные и крепкие, еще цеплялись за ствол, но на одного стражника приходилось по три-четыре крестьянина, так что сопротивление длилось не долго. Что же касается помощника, то едва у него мелькнула мысль схватиться за револьвер, как мощная рука Туми, словно клещами, стиснула его запястье. Сапожнику Юнпаке никто не угрожал — он сам, дрожа от страха, поспешно сорвал с себя пояс вместе с револьвером и, не глядя, сунул в руки женщины, оказавшейся поблизости. Между тем оставшийся в машине водитель, то ли почуяв неладное, то ли движимый любопытством, заглянул в прихожую; при виде обезоруженных стражников он круто повернул и бросился назад к машине, чтобы сообщить в Саукапанпе о происшедшем. Он уже запустил мотор и собирался рвануть машину вперед на дорогу, когда заметил целившиеся в него ружейные дула. Первым его движением было, не обращая ни на что внимания, дать ход, но грянувшие выстрелы вдребезги разбили ветровое стекло. Тогда, выскочив из кабины, он поднял руки вверх и был тотчас отведен в дом.

При звуке залпа из соседних домов выглянули встревоженные лица. Со всех сторон спешили люди. Там и тут в долине прозвучали одинокие выстрелы. То были крестьяне, спешившие на призыв гонца, посланного из Сайпуренды за подмогой. Каждый держал в руках винтовку, полученную в день фалангистского мятежа, винтовку, которую крестьяне сохранили, ослушавшись приказа. Вот наконец и пригодилось оружие; можно было доставить себе удовольствие — дать один-два выстрела.

Туми распорядился запереть пленников в подвал, служивший карцером для индейцев во времена управляющего Рудесиндо. Таким образом, толпа, хлынувшая и затопившая обширный двор Сайпуренды, не встретила никого, кроме начальника и сапожника Юнпаки. Какой-то старик растолкал локтями толпу и, задыхаясь от ярости, крикнул помощнику Ублюдка прямо в лицо:

— Где наша земля? Где землемеры и обещанные бумаги на владение? Выходит, реформа только для вас, дармоеды, что сосете нашу кровь, бесчестите наших дочерей, избиваете тех, кто смеет вам бросить правду в лицо? Отвечай, сволочь!

Тут кто-то из подоспевших крестьян выстрелил в воздух, и начальник помертвел от ужаса. На выручку к нему пришел Туми; он успокоил старика, тихонько отстранил его и обратился к начальнику:

— Теперь мы согласны выслушать тебя, приятель. Ты как будто привез нам важные вести?

Но перепуганный начальник не знал, с чего начать. Губы его дрожали, круглые белесые глаза не отрываясь смотрели на грозную монолитную толпу.

— Давай! Говори! — раздалось со всех сторон.

Тогда он стал нанизывать слова глухим, прерывающимся голосом. Из его бессвязного лепета крестьяне с трудом поняли, что Родас Плата не признал вновь избранное руководство союза и заменил его посредником, а он, помощник начальника, приехал сюда с Юнпакой, чтобы именно ему и передать все дела. Крестьянские же делегаты приедут домой, как только комиссия вернется в Саукапанпу.

Туми сообразил, что мешкать не время. Успокоив толпу, он начал:

— Ладно, приятель. Ты останешься здесь вместе со стражниками. А Юнпака отправится в Саукапанпу и скажет начальнику, что мы вас не выпустим, пока не вернутся наши — живыми и невредимыми. Знай, с вами будет то же самое, что и с ними. И еще запомни: коли мы не вызволим наших, вам отсюда не выбраться. Мы сумеем бороться. И последнее: никаких посредников нам не нужно.

Толпа приветствовала слова Туми таким оглушительным ревом, что содрогнулся воздух.

Юнпака уехал на грузовике. Тунью и дядя Фили, участники войны в Чако, напомнили, что следует позаботиться об обороне. Людей в Сайпуренде немало, оружия тоже хватит. Из тайников появились на свет ружья; сообща с соседними союзами сформировали целый батальон; построили укрепления вокруг дома и на дорогах.

Но кровь не пролилась. На другой день рано утром караульный, стоявший на крыше, донес, что едет легковая машина. Это был автомобиль префекта.

Раздались звуки рога, и равнина вмиг стала черной от людей.

Префект прибыл с мирными намерениями. Он говорил о кротости, согласии, единении крестьян и прочих вещах. Пообещал, что завтра же пришлет землемеров, а через несколько недель в руках у крестьян будут документы. Не успел он закончить свою речь, как прибыл грузовик, а в нем оказались шесть делегатов в добром здравии. Приказ Родаса Платы о назначении посредника превратился в клочок бумаги.