Дядюшка Апули и его жена тетушка Катита попросили Туми с Фортуной быть крестными их младшего сынишки Сатукиту в день ума рутуку[^3]. Будущие крестные сочли для себя честью такое приглашение и обещали прийти в назначенный день, а именно в воскресенье на будущей неделе, когда малышу исполнится четыре года. Родителям очень хотелось бы отпраздновать ума рутуку точно в день рождения сына, но в будни крестьяне заняты на полевых работах, и всякое торжество обычно переносится на воскресенье.

В назначенный день после полудня Туми и Фортуна явились в хижину дядюшки Апули. Там уже собралось немало приглашенных. Мужчины, сидя на корточках у стены под навесом, оживленно беседовали, а женщины, помогая хозяйке, озабоченно сновали между кухней и двором. У малыша Сатукиту рожица была тщательно вымыта, а волосы заплетены в две толстые косы, доходившие ему почти до пояса; наряженный в свой первый мужской костюм, сшитый из отцовских обносков, он походил на девочку в штанишках старшего брата. Гордый и счастливый он важно прогуливался один, не обращая внимания на своих братишек, которые звали его принять участие в общих проказах.

Приходили все новые и новые гости, и когда все уже были в сборе, тетушка Катита посадила ребенка под навесом на перевернутый вверх дном кувшин и мигом расплела его длинные косы, чтобы затем расчесать их гребнем из стрелолиста.

Взяв из рук дядюшки Апули ножницы, Туми с медлительной важностью подошел к малышу и срезал с его головки густую прядь волос, потом вытащил из кармана пачку денег и опустил ее в глубокую глиняную чашку, стоявшую на полу рядом с кувшином; отрезанную прядь он бросил в плетеную корзинку, а ножницы передал жене. Фортуна также отрезала клок волос у ребенка, положив в чашку пачку денег, уже несколько меньшую по объему. Из рук Фортуны ножницы перешли к самому почетному гостю в хижине, и он повторил тот же обряд, только его денежный дар был не так велик, как дар крестных. Ножницы переходили из рук в руки по кругу, все больше оголяя детскую головку, и дары в виде денег так и сыпались в чашку, а потом, когда она наполнилась до краев, прямо на пол.

Упала последняя прядь, и голова малыша стала похожа на скошенную наспех лужайку. Тогда Фортуна вытащила из кармана большой красный платок и старательно повязала им стриженую головку крестника. Туми в свою очередь достал из кармана белый платок, завязал в него рассыпанные деньги и, передавая узелок в руки Сатукиту, сказал с улыбкой:

— Это тебе.

Сияя от радости, мальчуган побежал к старшим братьям похвастаться полученным подарком.

Тем временем в дверях показалась тетушка Катита, неся полный котел жареной баранины; следом за ней старшая дочь внесла котелок хорошо разваренного рассыпчатого картофеля и блюдо индейского перца, распространявшего острый дразнящий аромат килькиньи[^4]. За девушкой спешила кума тетушки Катиты с полной дымящейся миской красного коко из кроликов. И, наконец, перед любопытным взором гостей предстал сам хозяин, дядюшка Апули; вместе со своим кумом Агапу он с трудом тащил огромный кувшин с двумя ручками; из круглого узкого горлышка выплескивалась на ходу чича.

Пораженные обилием заманчивых яств, а больше всего объемистым кувшином, гости принялись наперебой расхваливать радушных хозяев. Никто не ожидал подобной пышности в скромной индейской хижине. Такая щедрость под силу разве что богачам. Но неужто бедняки не могут хоть изредка на славу угостить друзей, ведь уже объявлена аграрная реформа и со дня на день можно ожидать приезда властей, которые размежуют и передадут крестьянам землю. Если у человека появилась надежда, не грех повеселиться с друзьями и поесть досыта.

Усевшись на пол между котелками и стопкой глиняных чашек, тетушка Катита всецело отдалась важному делу — распределению пищи: гостей надо угостить должным образом, чтобы никто не остался в обиде.

Все блюда были оценены по заслугам. Стоило посмотреть, с каким наслаждением гости запускали руки в благоухающий жиром котелок и вылавливали оттуда сочные куски, которые так и таяли во рту. Острые зубы впивались в мясистые кроличьи ножки и старательно расправлялись с ними, дочиста обгладывая нежные белые косточки.

Когда опустевшие, вылизанные до дна чашки были убраны, пришел черед кувшина: его то и дело наклоняли — знай подставляй кружки под горлышко. Все развеселились, точь-в-точь как в ночь на Иоанна Крестителя, когда жгут костры и пускают в небо ракеты. Воздух огласился громкими криками, забренчали чарранги, запела гитара. Музыканты играли с таким задором, что дядюшка Апули не утерпел и, вскочив на ноги, пригласил танцевать Фортуну. Вмиг под навесом стало тесно, и праздник продолжался в патио. Туми не оставалось ничего другого, как пригласить тетушку Катиту. Каждый мужчина нашел себе пару и закружился в пляске. Один народный танец сменялся другим, а кружка чичи ходила по кругу. Когда спустилась ночь, под навесом зажгли толстые парафиновые свечи, и празднество продолжалось. Кувшин казался неиссякаемым, а веселая, задорная музыка не давала ногам отдыха.

Открыв на другое утро глаза, Туми и Фортуна с удивлением увидели, что проспали ночь не у себя в постели, а на чужой широкой лежанке. Солнце уже стояло высоко. Голова трещала, тело ныло, в горле пересохло, как это обычно случается после бессонной ночи и изрядной выпивки. Внезапно вспомнив о работе и предстоящем длинном пути в город, Туми поспешно вскочил. Но прежде, чем он успел одеться, на пороге показались хозяева: дядюшка Апули держал большую бутыль, а в руках тетушки Катиты дымились две глиняные кружки с ароматным чаем. Боясь снова захмелеть и пропустить рабочий день, Туми решительно отказался от водки и взял чай; но тетушка Катита была мастерица уговаривать, и гостю волей-неволей пришлось согласиться подлить в кружку чая изрядную порцию водки, и не только в первую, но и во вторую, и в третью. Так что в конце концов пришлось примириться с потерей половины дневного заработка.

Только около полудня гости распрощались с хозяевами. Но не прошли они и нескольких шагов, как вдали на деревенской площади увидели толпу крестьян вокруг двух грузовиков. На одном из них стоял вооруженный дружинник.

— Опять эти лодыри из Саукапанпы,— недовольно пробурчал Туми.

— Может, с новостями приехали,— безразличным тоном заметила Фортуна.

Из толпы вынырнул и бросился навстречу Туми какой-то человек с винтовкой за плечом. Это был Мисику, руководитель союза. Он бежал, спотыкаясь, лицо его выражало беспредельный ужас.

— Фалангисты!.. Фалангисты!.. — прокричал он издали так, словно произошла непоправимая беда.— Дядя Туми, фалангисты подняли бунт!

Туми и Фортуна так и застыли на месте, хотя смысл слов с трудом доходил до их сознания.

— Они захватили город!..— продолжал Мисику.— В Ла-Пасе убит президент!..

Будто подхваченный ураганом, Туми бросился бежать к площади, где столпились крестьяне. «Убили нашего президента,— мелькнуло в голове Туми,— президента, который обещал нам землю! Ну, тогда им несдобровать. Потребуем оружие и отомстим за смерть президента». Туми увидел, что почти все взгляды устремлены на него. Но, подбежав ближе, он обомлел: глаза крестьян выражали совсем иные чувства, чем он предполагал, торопясь к ним навстречу. Растерянность. Выжидание. Недоверие. И, наконец, страх.

— А что мы от реформы видели? — раздался из толпы злобный женский голос.

— Ничего, кроме посулов! — отрезала ее подружка.

— Голую землю без скота, без семян! — подхватил кто-то из мужчин.

— А еще ждут, что мы выступим на защиту реформы! — крикнул другой.— Где она, эта реформа?

При виде Туми люди наперебой закричали:

— Вот Туми!

— Послушаем Туми!

— Пусть скажет Туми!

Толпа расступилась, пропуская его к первому грузовику, близ которого стоял парень с ружьем на ремне и ранцем, туго набитым патронами. Молодой паренек протянул Туми руку, словно тот был каким-то начальником, представителем власти, и сказал:

— Приятель, я искал тебя...— и тут же подробно изложил удивленному крестьянину все происшедшее в городе. Кратко это сводилось к следующему.

На рассвете группы вооруженных фалангистов атаковали здание полиции и префектуры, наводнили улицы, захватили радио, несколько казарм и учреждений. Власти бежали из города. Ходят слухи, будто в Ла-Пасе убит президент. В Кочабамбе народ вооружился, чтобы дать фалангистам отпор. На улицах и площадях идут бои. В соседние провинции посланы эмиссары за подкреплением.

— Кое-кто из нас поспешил в Саукапанпу,— продолжал парень.— Оттуда меня и послали сюда собрать людей... Но ваши люди отказываются... Не понимают...

— За нас Саукапанпа думает! — крикнула одна из женщин.

— Недаром же они поделили между собой хозяйское зерно! — подхватила другая.

— С чего это нашим мужьям ввязываться? — не унималась первая.

— Умирать за тех, кому сладко живется! — ворчал мужской голос.

Парень с ружьем приуныл, ссутулился и, беспомощно глядя на Туми, сказал:

— Приятель, придется мне, как видно, с пустыми грузовиками возвращаться... Хотя бы ты им сказал... От тебя, говорят, все зависит... Уговори же их, приятель...

— Когда я подходил, мне кричали: скажи, скажи! Ладно, братья. Я скажу. Конечно, до сих пор реформа нам не дала ничего, кроме посулов. За исключением немногих, крестьянам и впрямь удалось засеять лишь свои прежние крохотные участки; сытнее от этого в семье не стало. Уже давно пора разделить поместье, а они все тянут волынку. Но тут, как хотите, есть доля и нашей вины. Мы не настаивали, не требовали, не кричали. Напротив, мы покорно ждали, когда начальство приступит к разделу. Но сейчас наша судьба висит на волоске. Так неужто мы допустим, чтобы все погибло? Ведь если волосок оборвется, нам больше нечего ждать, поймите, нечего, разве что возвращения Кастильехо и управляющего Рудесиндо. Я, пожалуй, больше вашего дрожу при мысли о такой беде. Ведь мне вернули мой прежний участок, я его расширил втрое, если не больше, и все засеял. И вот завтра вернется генерал Кастильехо и снова отберет у меня поле. Вот почему, братья, я поднимаюсь на грузовик и не сойду с него, пока мы не приедем туда, где нас ждут бои. Мне ясно одно: против нашего правительства поднялись недавние хозяева страны, они хотят снова захватить землю, а нас вернуть в прежнее рабство.

Ответом было глубокое молчание. Упрямые, застывшие лица. Неподвижные взгляды. Стиснутые челюсти. Туми казалось, что перед ним сомкнутой стеной стоит лес и только в чаще его бушует буря. Неожиданно толпа сбившихся в кучу крестьян пришла в движение: кто-то из задних рядов пытался проложить себе путь к грузовику. Первым показался Дони, потом вынырнули Исмичу, Тули и Илаку. Справа работали локтями дядюшка Хасу и Агапу. Следом за ними потянулись Апули и еще многие, многие, пожалуй, все, что были накануне на собрании в хижине. Потом вышли вперед крестьяне из соседних ферм и среди них даже кое-кто из поместья Асуа. Вскоре оба грузовика были набиты до отказа. Когда затарахтели моторы, появился коррехидор с ружьем, ведя за собой группу хилых вояк; позади плелся дядюшка Фрукту. Но грузовики уже были переполнены, вновь пришедших не взяли и двинулись в путь.

Было около полудня, когда грузовики добрались до Саукапанпы. Перед зданием стояла длинная вереница пустых грузовиков. Пикет вооруженных дружинников задерживал на дороге без разбору все машины и заставлял их сбросить груз на обочину, чтобы присоединиться к веренице пустых машин.

Со всех концов напрямик через поле прибывали отряды крестьян под конвоем вооруженных дружинников. По проселочным дорогам мчались машины со свежим подкреплением. У входа в здание громоздилось множество открытых ящиков — в длинных лежали винтовки, короткие были доверху набиты патронами.

Из глубины здания появился человек, с виду горожанин, худощавый, в очках; пряди волос беспорядочно падали на его лоб, резкие морщины бороздили мертвенно-бледное лицо. Он коротко велел сопровождавшим его дружинникам раздать людям ружья и патроны. Крестьяне из Сайпуренды получили приказ сойти с грузовиков и построиться вдоль дороги. За ними, по мере того как прибывали грузовики, выстраивались другие колонны. Все получили винтовки с порядочным запасом патронов. Началось обучение: дружинники показывали крестьянам, как обращаться с оружием, большинство из них впервые держали в руках ружье.

На дороге показалась вдруг полутонка, она мчалась с бешеной скоростью, рыча и подымая тучи пыли, потом с отчаянным визгом затормозила прямо перед горожанином. Дверца распахнулась, и на дорогу стремительно выпрыгнул хилый человечек в кожанке, с искаженным от ужаса лицом. То был Родас Плата. Схватив горожанина за локоть, он с отчаянием прокричал на языке кечуа:

— Бежим, приятель, бежим!.. Укроемся в Оруро!

Горожанин, нахмурившись, спокойно и решительно произнес:

— Не надо падать духом, дружище. Еще ничего не потеряно.

— Все кончено, приятель!.. Наш президент убит!..

— Это неверно, приятель. Президент жив. Но будь он даже убит, нельзя же оставить на произвол судьбы наших людей.— Тут он коротким жестом показал на построившихся вдоль дороги крестьян.— С ними и ради них мы должны бороться до конца. Во главе встанем ты и я.

Начальник из Саукапанпы почувствовал, как почва уходит из-под ног. Дрожали колени, руки, губы. Но не смея спорить с горожанином, занимавшим, как видно, ответственный пост, он вдруг весь обмяк, сгорбился и, шатаясь, побрел к своей полутонке с таким видом, словно шел на виселицу.

Крестьяне из Сайпуренды, выстроившиеся поблизости, видели всю сцену, а Туми, стоявший первым с краю, не пропустил ни одного слова из разговора двух начальников. Все, разумеется, молчали, втайне радуясь, что наконец-то трусливый заправила из Саукапанпы предстал перед ними в своем истинном обличье.

Грузовики наполнились людьми. День уже близился к концу, когда длинная колонна тронулась в путь. Машина с дружинниками, как наиболее опытными воинами, шла впереди в качестве разведчика, в хвосте ехал автомобиль с двумя начальниками. Через час с небольшим разведка донесла, что впереди уже виден город. Но противник нигде обнаружен не был. Вдали, со стороны западного предместья, слышалась редкая перестрелка. Грузовики остановились на окраине. Люди сошли и небольшими группами, со всяческими предосторожностями двинулись по разным улицам к центру города. Не встретив по пути противника, они соединились на площади, против здания префектуры, охранявшейся гражданской стражей. При появлении вооруженных крестьянских отрядов воздух огласился криками: «Да здравствует президент!», «Смерть фалангистам!» На приветственные ружейные выстрелы крестьяне из долины ответили оглушительным залпом.

Индейцы из Сайпуренды, возглавляемые сержантом, вошли в город с восточной стороны. Сержант, видно, не знал расположения города и вел людей наугад. Встречные жители утверждали, что мятеж подавлен, а фалангисты бежали, но сержант все же выслал вперед разведку, опасаясь, как бы враг не устроил засады и не обстрелял их из домов. Колонна достигла северного предместья и оказалась перед каким-то большим зданием в тот момент, когда к нему подъехал грузовик. Несколько вооруженных людей спрыгнули вниз и, прислонив ружья к кузову, откинули задний борт. Потом, к ужасу индейцев Сайпуренды, из машины стали выгружать убитых. Сержант, не разрешив своим людям останавливаться, погнал их дальше. Но крестьяне мало что смыслят в военной дисциплине, и три паренька, в том числе Илаку, снедаемые любопытством, незаметно отстали и прошмыгнули в открытую дверь; за дверью в обширном зале лежали на полу трупы, большей частью это были рабочие. У одних была окровавлена голова, у других зияла рана на груди, а у иных совсем не было видно следов крови. От толпившихся вокруг людей друзья из Сайпуренды узнали, что они находятся в морге госпиталя, куда свезли трупы тех, что погибли в утренних боях. Впервые в жизни довелось деревенским паренькам видеть такое множество убитых; не отрываясь глядели они на изуродованные, израненные лица, окоченевшие ноги, руки и лужи крови, медленно стекавшей из ран.

— Это все сторонники правительства,— сказал кто-то из толпы.— У фалангистов убитых куда больше, но они их подобрали и увезли с собой на машинах.

Наглядевшись вволю, пареньки из Сайпуренды поспешили к выходу, чтобы нагнать своих. Улица была пустынна. Они бросились сперва в одну сторону, потом в другую, но ни вблизи, ни вдалеке никого не увидели. Тогда они побрели наугад и первого повстречавшегося прохожего спросили, как добраться до главной площади. Не успели они пройти несколько шагов по указанному направлению, как почти рядом в доме грянул выстрел. В дверях появились, пятясь, два вооруженных человека в штатском; пытаясь укрыться, они прижались к дверному косяку. В тот же миг прогремел еще один выстрел, и пуля с визгом впилась в каменную притолоку. Илаку с товарищами в испуге остановились. Перед глазами встала мертвецкая с трупами. Чего доброго, и в них угодит шальная пуля. Между тем двое притаившихся в дверях знаками подзывали к себе крестьян. Не оставалось ничего другого, как подойти. Каково же было удивление Илаку, когда в одном из двух вооруженных он узнал шахтера Томаса. Тот также порядком удивился. Друзья радостно обнялись.

— Вы вовремя подоспели,— приглушенным голосом сказал Шахтер.— Отличная подмога... Мы тут ловим одного фалангиста, укрывшегося в доме. Двое наших ребят стерегут боковой выход. Теперь мы вот что сделаем...— и он принялся излагать свой ловко задуманный план: дойдя, крадучись, до ближайшего угла, они бросятся к дому с такими громкими криками, словно на штурм неудержимо несется целая лавина. Добежав до цели, они займут соответствующие позиции и обстреляют дом в том направлении, откуда стреляли. Томас со своими ребятами будет действовать внутри дома. Шахтер сообщил свой план также тем товарищам, которые охраняли боковой выход. Он все время держался начеку, чтобы не привлечь внимания осажденных. И все-таки прожужжала пуля, за ней другая, и еще, и еще.

Все произошло точно по плану. Отступив до угла, парни ринулись вперед, сотрясая воздух пронзительным свистом и криками: «Смерть фалангистам!» Потом присоединились к остальным; в прихожей дрожали стены. Но не успели осаждавшие ворваться во внутренний двор, как с верхнего этажа упали к их ногам два карабина, а в проеме окна показались с поднятыми вверх руками два юнца в превосходных костюмах; волосы в беспорядке спускались на их перекошенные ужасом лица.

— Вместо одного их оказалось двое,— бросил Шахтер, выводя из дома пленников под усиленным конвоем.

На улицах небольшими группами шли вооруженные дружинники, ведя захваченных в плен фалангистов. Время от времени с окраин к центру проносились машины с пленными. По пути Илаку рассказал Шахтеру об утренних событиях в Сайпуренде, а также о том, как они втроем отстали от своих земляков.

— Мне нужно поговорить с вами и прежде всего с Туми,— сказал, выслушав все, Шахтер.

Когда они дошли до полиции, куда сдавали пленных фалангистов, к Шахтеру подошел юноша, по виду студент, с ружьем за спиной.

— Товарищ,— начал он,— самолетом из Ла-Паса прибыл важный человек со странной фамилией... что-то вроде Хампельмана... и вместе с людьми из Саукапанпы поспешил прямехонько в редакцию газеты, которую мы заняли. Я слышал, как он говорил, что лучше уничтожить редакцию, чем оставлять ее в руках коммунистов.

Оставив пленных на попечении охраны, Шахтер в сопровождении своих людей и студента быстро зашагал вниз по улице. В здании редакции царила суматоха. Люди сновали взад-вперед, одни тащили пишущие машинки, другие — столы, стулья, вороха книг. Из глубины дома доносился такой грохот, словно там били молотом по наковальне, слышался то и дело лязг металла, что-то со звоном падало на пол.

Когда они вбежали, все уже было кончено,— груды бумаги пылали среди исковерканных машин. Комнаты редакции опустели, кругом валялся всякий хлам, казалось, будто из дома только что выехали самые беспардонные квартиранты. Во всех помещениях, внизу и наверху, толпились крестьяне, ремесленники и рабочие. Дрожа от бешенства, Шахтер ринулся вперед и наткнулся на большеголового приземистого человека. Илаку глядел на него во все глаза: сущий домовой. Точь-в-точь как на картинках: карлик с огромной головой и оловянными глазами...

— На каком основании вы разгромили редакцию? — заревел на него Шахтер.— Знаете ли вы, что означает такой поступок?

На одно мгновение карлик как будто смешался, но, быстро оправившись, надменно процедил:

— Кто вы? Откуда вылезли?

— Я один из тех, что сегодня дрались против фалангистов.

— Приятель?

— Не только приятели дерутся с врагами народа.

— Коммунист?

— Да!

— В таком случае мне не о чем говорить с вами!

Повернувшись спиной, карлик высокомерно удалился. Шахтер с трудом подавил желание дать ему коленкой под зад.