Сельские власти больше не настаивали на сдаче зерна управляющему Рудесиндо, чем разоблачили себя. Крестьяне несказанно удивились этому. Еще сильнее их поразило то, что могущество заместителя префекта разбилось о железную власть хилого начальника из Крестьянского центра.

Туми и Тули не одобрили раздачу беднякам оставшихся початков. Начальник центра совершенно определенно сказал, что только он может распоряжаться злаками. И они воочию убедились, что с ним шутки плохи. Вряд ли кому придет охота оказаться в шкуре пригвожденного к полу старика. Неожиданно высказался дядюшка Хасу, и ни один из руководителей не решился ему возразить.

— Реформа дала нам землю,— сказал он,— она дала нам и то, что родит. Урожай теперь принадлежит не помещикам, а нам — новым хозяевам. Если начальник решит присвоить его себе, то выходит, что он встал на место свергнутых землевладельцев; если мы переменим хозяина, наше положение ничуть не улучшится. Он может попросить у нас часть для нужд Крестьянского центра, но захватить все не имеет права.

Слова дядюшки Хасу не встретили ни возражений, ни поддержки. В душе все были согласны с ним, но, прослышав о самоуправстве всемогущего начальника из Саукапанпы, не рискнули выступить против него. Убедившись, что они молчат, точно язык проглотили, дядюшка Хасу снова заговорил:

— Мне совершенно ясно, как намерены поступить и начальник центра и заместитель префекта. Ведь главе центра ничего не стоило сказать, чтобы мы взяли урожай себе. Если мы на этот раз спустим ему, он станет повторять свои проделки каждый год.

Всем этим дядюшка Хасу поделился только с руководителями, а те со своими друзьями, которые тоже не стали молчать о том, что так близко касалось их. Вскоре слова дядюшки Хасу стали передаваться из дома в дом, как мнение всех руководителей. Особенно радостно их приняли в бедных хижинах, где они переосмысливались иначе: это были уже не просто слова, а намерение, больше того — решение союза. Немало народу приходило к Туми и дядюшке Хасу, как к более опытным людям, желая поточнее узнать день, когда будут распределять урожай. Не получив ответа на свой вопрос, они начали вслух высказывать те же мысли, что и дядюшка Хасу.

Никто из руководителей, за исключением дядюшки Хасу, не настаивал на распределении зерна. И вот однажды ночью чуткий слух индейцев уловил непривычный шум, и скоро вся деревня поняла, где грохочут машины, и догадалась, что происходит. К утру все утихомирилось. Оказалось, что помещик Сусинкос, известный в деревне по прозвищу Рысь, вывез весь хлеб из своего амбара. Другие хозяева не успели этого сделать. Их опередил в тот же день Крестьянский центр из Саукапанпы, где уже пронюхали о случившемся. Амбары были наводнены вооруженными стражниками, которые сбивали замки, ломали двери. Сам начальник центра, не теряя времени даром, принялся руководить погрузкой хлеба. Грузовики отъезжали один за другим в неизвестном направлении. Следом отправляли скот, обстановку, одежду, орудия труда, словом, все, что нашлось в поместьях. Собравшись у грузовиков, крестьяне в изумлении наблюдали за немилосердным грабежом. Разве не им, крестьянам, должно было достаться все имущество помещика, конечно, не таким путем.

Выходило, что земельный закон провели для начальства, а не для крестьян. Они знали, что начальник Саукапанпы — индеец, никогда не державший в руках плуга: всю жизнь он проработал в шляпной мастерской, а теперь его облекли властью, поставили начальником всех союзов, дали право врываться в помещичьи дома и все вывозить оттуда. Крестьянам же сулили золотые горы, но пока все оставалось по-старому.

Иные судили его не так сурово. Ведь он человек образованный, в свое время боролся вместе с теми, кто отстаивал права индейцев, к тому же он достаточно умен и смел. Может статься, часть увезенных им богатств пойдет на содержание стражников, а их, по слухам, было немало в центре. Добро принадлежало хозяевам, которые до реформы угнетали и унижали индейцев, так пускай начальник Саукапанпы забирает все себе. Самое ценное — земля — останется навсегда в руках индейцев.

За один вечер не удалось очистить все поместья, так что работы хватило и на другой день. В деревне рассказывали о безуспешном нападении на дом Асуа: ханжи помещицы, засев в прихожей, принялись размахивать, словно огненными мечами, фигурками святого Михаила и святого Георгия. Люди из Саукапанпы не осмелились вступить в единоборство с божьими воинами и предпочли отправиться в другие имения. Вот как святые угодники пришли на помощь сеньоритам Асуа в этот решающий час. Впрочем, за других помещиков они, как известно, не вступились. В тот же день начальник Саукапанпы вызвал руководителей союза из имения, принадлежавшего Рыси, и жестоко разнес их за то, что они позволили «толстосуму» увезти весь урожай.

— Вот ротозеи,— вопил он,— не умеют даже охранять блага, которые аграрная реформа вырвала у богачей!

Руководители пытались оправдаться: никаких указаний они не получали, их держали в полном неведении, они даже не знали о существовании центра по соседству с ними, в Саукапанпе. Начальник рассвирепел еще пуще, обругал их лизоблюдами и привел им в пример крестьян Сайпуренды, которые, не дожидаясь указаний, сами пришли в центр за советом. Те возразили: нельзя подходить с одной меркой к ним и к батракам из Сайпуренды, которые организовались еще до реформы, недаром же заместитель префекта называл их коммунистами. Видно, им впрок пошли беседы с Шахтером, который тайком посещал деревню, а потом был задержан и сослан. Чтобы прервать разговор, начальник приказал захватить дом Рыси, в который дотоле никто не входил. Тяжелые двери и замки не поддавались; тогда в ход пошли топоры, и в два счета путь в дом был открыт. Оттуда вынесли все, остались одни лишь голые стены.

Как только машина грозного начальника скрылась из виду, крестьяне Сайпуренды, словно заранее сговорившись, стали стекаться к бывшему помещичьему дому. В считанные минуты собрались все без исключения и принялись обсуждать положение. Можно наверняка сказать, что завтра начальник центра потребует сдать зерно. Правда, семенами они теперь обеспечены, но надо подумать о нуждах каждой семьи. Кругом недостатки, а кое-где дети не переставая плачут от голода. Среди присутствующих не нашлось бы, пожалуй, человека, который не был бы опутан долгами. Начальнику урожай не очень-то нужен, ведь он начисто вывозит все добро из господских домов. Индейцы Сайпуренды просчитаются, если тут же, не теряя времени, не разделят между собой зерно. Видя, что все согласны, Туми — председатель собрания — сказал:

— Я не одобряю выступления против центра, однако готов присоединиться к общему решению. Знайте, мы рискуем подвергнуться суровым карам. Но воля крестьян прежде всего. Если никто не возражает, начнем делить.

Последние слова вызвали горячие возгласы одобрения.

На деревню надвигались сумерки. В амбаре было темно, хоть глаз выколи, и сторожам пришлось зажечь коптилки. Заспорили о том, кому сколько давать зерна; дядюшка Фрукту предложил начать с руководителей, причем каждый из них должен получить в два раза больше остальных.

— Мы не надсмотрщики, дядюшка Фрукту,— гневно возразил Туми,— мы представители крестьян, защищаем общие интересы. Нечестно пользоваться своим положением, у нас не больше прав, чем у остальных.

Сначала раздача шла гладко: каждый получил равное число мешков, доверху наполненных початками, но потом мешков не хватило и кукурузу стали высыпать на каменные плиты широкого двора. Глаза всех крестьян сияли счастьем. Наконец-то можно будет вволю поесть и даже кое-что из одежды купить. Вот первое благо реформы.

Вскоре индейцы столкнулись с первыми затруднениями. Деревня отстояла от помещичьего дома на поллиги. Это расстояние надо было пробежать несколько раз с тяжелой ношей за плечами; вьючных ослов не хватало. Уже занималась заря, когда крестьяне перенесли к себе последние мешки. С кукурузой покончили, а пшеницу с гречихой оставили на волю судьбы. Может быть, суровый начальник даст им один день передышки.

И правда, на этот раз все обошлось благополучно. Ночью жители Сайпуренды полностью очистили амбар. На другое утро появился начальник, за ним тянулась вереница грузовиков. Пока машины готовились принять груз, тщедушный человечек направил свой пикап к помещичьему дому; найдя дверь плотно запертой, он повернул в деревню. Заслышав шум мотора, люди высыпали на улицу; вокруг пикапа столпилось множество мужчин, женщин и детей. Начальник с трудом сдерживал ярость, не желая здесь дать волю своим чувствам; он лишь приказал руководителям сесть в машину. Вместе с ними покатили и все деревенские мальчишки, как их ни гнали телохранители начальника. Перегруженный пикап возвратился к дому, за ним поодаль следовала толпа.

Оказавшись во дворе, начальник разбушевался. До него дошла весть о разделе зерна. Никто, за исключением центра, не имеет права распоряжаться урожаем. Крестьян предупреждали, но, несмотря ни на что, они сделали по-своему. Теперь пусть пеняют на себя, впредь научатся уважать власть. Хлынувшая во двор толпа оборвала его на полуслове. Тогда он счел нужным обратиться ко всем индейцам. Речь его поразила всех своей властностью и силой.

— Товарищи, вы должны знать, что все союзы долины подчинены центру Саукапанпы...

— А мы и не ведали этого, начальничек!..— прервал его чей-то голос из середины толпы.

— Не называйте меня так, зовите — товарищ. Я — товарищ Хосе Родас Плата. Ваши руководители поступили неправильно, не сообщив вам этого, ведь они меня хорошо знают. Еще хуже они сделали, распределив между вами урожай...

— Это не они, товарищ! — вмешался другой голос.— Это воля собрания!

— Так нельзя поступать! Если вы не подчиняетесь центру, тогда не требуйте от нас проведения реформы. Центр создали для того, чтобы дать вам землю и документ, утверждающий ваши права на нее.

— Когда же это будет? — раздался в глубине толпы мощный голос.

— Мы не в силах все сделать в один день. И вообще перестаньте меня перебивать! Вы как будто не замечаете, какие выгоды дает вам реформа. Главное — больше нет хозяев, которые вас унижали, грабили, насиловали ваших жен и дочерей. Кому вы обязаны вашим счастьем? Только президенту. Теперь и в помине нет тех бесчисленных повинностей, которые тяжелым бременем ложились на ваши плечи. Если вы считаете, что этого мало, то вас, неблагодарных, нужно, как и прежде, сечь плетью. Далее, ваши долги хозяевам аннулированы. Ни один помещик не смеет требовать с вас денег. И опять же, кого вы должны благодарить? Президента. Самое главное — земля ваша, скоро все вы будете владеть большими, отличными участками. Не пройдет и двух-трех лет, и вы заживете припеваючи, сможете как сельские богачи послать своих детей учиться в город.

Он еще долго говорил. Заметив, что его слова вызывают одобрение толпы, начальник провозгласил здравицу в честь национальной революции, «товарища» президента и реформы. Ему ответили бурными рукоплесканиями.

— Товарищи! — сказал он, когда воцарилась тишина.— Думаю, что сейчас вы поняли сущность реформы и роль центра, отныне нам будет легче договориться. Я считаю, товарищи, что ваши руководители ведут вас по ложному пути, мне такие не нужны, с ними одна морока. У вас будут другие руководители, нынешние не оправдывают себя.

Начальник умолк и, точно желая убедиться в действии своих слов, пытливо посмотрел на индейцев. Но ничего не смог заметить: толпа безмолвствовала.

— Очень хорошо, товарищи! — как можно громче крикнул он, словно стараясь нарушить это безмолвие.— У меня с собой список ваших будущих руководителей.— И порывшись в карманах, он извлек сложенный лист бумаги. Когда он разворачивал лист, его руки дрожали, лицо побледнело. В списке стояло с десяток имен, это были имена надсмотрщиков, когда-то предложенных коррехидором. Не забыли включить в список и дядюшку Фрукту.

— Согласны? — спросил начальник.

В ответ — ни звука. Только на лицах крестьян можно было прочесть разочарование и несогласие. Начальнику вдруг показалось, что он держит в руке раскаленные уголья. Желая скорее покончить с этим вопросом, он выпалил:

— Хорошо, решили!

— Нет, товарищ! — раздался из середины толпы молодой, сильный голос.— Мы не согласны! — Илаку выступил вперед.— Никто из нас не согласен. Твой список как две капли воды похож на тот, что нам принес коррехидор. Это список надсмотрщиков. Минуту назад ты сказал нам, что уже нет хозяев, но ты, верно, забыл, что надсмотрщиков ставил хозяин. Сколько бы ты ни твердил, что все изменилось, мы никогда не станем доверять им, ведь они всегда были против нас.

— Илаку прав,— подхватил стоявший неподалеку дядюшка Агапу.

— Но, товарищи,— взмолился начальник,— мне нужны люди, умеющие руководить.

— Никто не умеет так руководить, как Туми и дядя Хасу! — воскликнул дядюшка Агапу.

— Они умеют руководить,— раздался женский голос,— они для нас отцы родные!

— Не желаем надсмотрщиков!

— Не хотим замены руководителей!

Начальника оглушили криками, не сулившими ему ничего доброго. Но он был не из робкого десятка и, подождав, пока толпа угомонится, вдруг во всю силу своих легких заревел:

— Не будет по-вашему! Для чего тогда существует Крестьянский центр? Он — единственный руководитель. А если ослушаетесь, не получите ни клочка земли!

Снова наступило молчание, страх и сомнения сковали индейцев. Начальник и его телохранители, воспользовавшись этим смятением, стали пробираться по людскому морю. Уже у дверей господского дома он обернулся к толпе и, насупившись, угрожающе прорычал:

— От них и впрямь попахивает коммунизмом. Погодите, я из вас вышибу дурь!

Все помещичьи дома, за исключением дома Асуа, подверглись ограблению; Святоши продолжали защищать свои владения с помощью божьих воинов. Стражники из Саукапанпы решили, что не выполнят возложенных на них задач, если не войдут в дом Сайпуренды. Они очистили не только комнаты, но заодно загоны и стойла.