Учитель устроился так скромно, что немало озадачил крестьян. Они всегда думали, что учитель — человек из мира богачей, ведь только богачам принадлежал свет знаний. Вот-вот, думали они, привезут роскошную обстановку и всякую диковинную домашнюю утварь. Но дни проходили за днями, а все оставалось по-старому: в пристройке стояли все та же кровать, грубо сколоченный стол, колченогий стул да висело несколько полок с книгами. Учитель и его жена одевались скромно, для малыша повесили по индейскому обычаю в углу комнаты гамак, подперев его костылями и застлав байковым одеяльцем, сверху гамак был переплетен веревками. Все это было так непохоже на те удобства, которыми обычно окружали себя богачи; крестьянам было невдомек, почему такой знающий человек соглашается жить в подобной тесноте.

Его жену все звали «учительницей». Она ничем не напоминала богачек, живших в долине. Без тени жеманства, простая в обращении, она никогда не сидела сложа руки, всегда чем-нибудь занималась — стряпала, стирала, гладила, шила. Она охотно показывала дежурным, как следует подметать полы в классах, во дворе. При этом она еще умудрялась помогать своему мужу; когда она появлялась в классе, дети прекращали шалости и не сводили с нее внимательных глаз.

Однажды вечером, когда ватага ребятишек разбежалась по тропинкам окрестных полей, к учителю нежданно-негаданно явился гость — коренастый человек с головой рыси и хищными повадками. Войдя, он разом выпалил свою длинную-предлинную фамилию, состоявшую из нескольких имен; учителю запомнились только три: Мартинес, Лухан и Сусинкос.

Принять гостя было негде, и хозяин дома пригласил его войти в класс. За неимением стула они уселись на школьную скамью.

Гость рассыпался в любезностях, восхищаясь открытием школы; ведь он хоть и помещик, но человек передовой и высоко ценит учителя, который призван вести деревенских детишек по дороге знаний. Помещик старался блеснуть перед учителем отличным знанием языка, четким произношением. Ему-де всегда нравилось иметь дело с культурными людьми, чтение было его страстью. «Лайф» и «Висион» он предпочитал всем журналам и прочитывал их от корки до корки. Гость тараторил без умолку, словно произносил монолог, в то время как собеседник слушал его с большим вниманием, время от времени кивая головой в знак согласия. Прощаясь, помещик как бы невзначай сунул нос в жилище учителя и с удивлением воскликнул:

— Но, мой дорогой учитель, вы заслуживаете лучшего. Если позволите, я с радостью предоставлю вам в моем доме скромно обставленное помещение, где вы и ваша дражайшая половина сможете удобно расположиться. Я предлагаю вам это от всей души и умоляю вас, не отказывайтесь!

Этот великодушный жест вопреки всем ожиданиям помещика не произвел на учителя никакого впечатления. Его трудно было подкупить, он ведь отлично знал о событиях, которые предшествовали строительству школы. И потому вежливо отклонил любезное предложение. Помещик оторопел и долго стоял, бессмысленно уставившись на учителя, будто перед ним был человек, окончательно потерявший рассудок. Он принялся настаивать, но неизменно встречал вежливый отказ.

На другой день, к вечеру, почти в тот же самый час учитель удостоился еще одного визита. То был высокий, дородный человек с сонными глазами, редкой бородкой на смуглом лице, изрытом оспой. Он произносил слова, слегка заикаясь. Его земля граничила с владением Кастильехо. Не зная, о чем говорить, гость, к счастью, скоро удалился. Прощаясь, он с чувством сказал:

— Я к вашим услугам... Вы всегда будете у меня желанным гостем!

Прошло два дня, и лунной ночью на каменистой дороге, ведущей в школу, послышался конский топот. Во дворе показался всадник в шляпе с необыкновенно широкими полями и очень длинном пончо. Что это? Еще одно посещение, еще один помещик, желающий познакомиться с учителем и предложить свою «бескорыстную» дружбу? У гостя приятное лицо и простая манера держаться. Он повел неторопливый разговор о жизни в деревне и в городе, о сельском хозяйстве, о политике, о культуре, о самоотверженной работе учителей. Слова этого человека казались искренними, все в нем располагало к дружбе и доверию. Беседа затянулась, и под конец помещик вежливо пригласил его к себе. Учитель с семьей сможет провести воскресенье в поместье, благо оно недалеко. Поблагодарив, учитель отказался, сославшись на то, что он уже пообещал навестить родителей, живших на другом конце долины. Тогда помещик стал упрашивать его приехать в следующее воскресенье. Учитель смекнул, что попал в ловушку. Впрочем, впереди еще много дней, заранее договариваться не стоит, сказал он и добавил, что приглашение помещика для него большая честь.

Вдруг ему в голову пришла мысль: попросить у помещика двери для школы. Выслушав просьбу, землевладелец с минуту помолчал, а затем ответил:

— Что ж, пожалуйста. У меня есть старые двери. Взгляните на них, если они вам подойдут, берите.

Учитель с трудом заснул в ту ночь. Утром перед началом занятий он собрал ребят постарше и отправился с ними в поместье.

Дон Каетано-Робледо — так звали помещика — любезно принял гостя, провел его в свою превосходно обставленную приемную и стал болтать о том о сем, меж тем как школьники нетерпеливо ждали во дворе. Дон Каетано помрачнел, когда учитель дон Сильвестре отказался от парного молока с водкой. Напиток в большой раскрашенной чашке на стеклянном подносе принесла служанка, которая, казалось, никогда в жизни не отрывала глаз от пола.

— Вы всегда обижаете своих друзей? — спросил помещик.

Ничего не ответив, дон Сильвестре взял чашку и залпом опорожнил ее. Он хорошо знал этот напиток.

В имении нашлись не только двери, но и окна. Учитель, не колеблясь, попросил их, а помещик, также не колеблясь, уступил. Только гостю пришлось выпить еще одну чашку молока с водкой и дать перед уходом обещание снова приехать в будущее воскресенье. Хотя груз был тяжелый, дети охотно тащили его, перебрасываясь шутками, не замечая усталости, счастливые оттого, что скоро ветер уже не будет гулять по классу, играя со страницами тетрадей.

В тот же день под вечер учитель зашел к Туми и попросил его помочь навесить двери. Тот немедленно согласился и сказал, что воскресенье — самый удобный для него день. На том и порешили. Взяв с собой нескольких друзей, вызвавшихся ему помочь, Туми в назначенный день отправился в школу, и вскоре двери уже висели на месте. А окна они оставили до следующего воскресенья.

Вслед за доном Каетано учителя навестили и другие землевладельцы, жившие подальше. Только самый близкий его сосед — управляющий Сайпуренды — не удосужился заглянуть к учителю. Зато прибыло послание от сеньорит Асуа, которые в самых изысканных выражениях приглашали его послушать воскресную мессу в их домашней часовне. Учитель сунул приглашение в карман и тут же забыл о нем.

Сильвестре не стремился завязать дружбу, которую помещики так настойчиво ему предлагали. У него были на то свои соображения. Учитель, продавшийся богачам, похож, по его мнению, на пчелу, которая беззаботно летает над раскрытой пастью жабы, не подозревая, что рано или поздно будет проглочена. Многие назовут это, пожалуй, чудачеством, если не выразиться сильнее, но у Сильвестре о роли сельского учителя было свое представление, неразрывно связанное с понятием о родине, о народе и жизни.

Зато отношения с крестьянами у него сложились совершенно иначе. Они вверяли ему самое драгоценное сокровище — своих детей. Он должен подготовить их к жизни, не растрачивая и не уродуя их лучшие душевные качества, закалить их для борьбы с трудностями. Учитель страстно желал помочь индейским детям избавиться от тех унижений, которым в течение стольких веков подвергались их отцы и деды, и стать равноправными членами общества, почувствовать себя людьми. Родители доверчиво, без оговорок, поручили ему воспитание детей, и он чувствовал себя перед ними в долгу, который можно оплатить лишь честной работой.

Сильвестре обращался с жителями деревни просто и сердечно. Ничто его так не удовлетворяло, как беседа с ними. В свободное время он любил гулять по полю, где часто встречал крестьян; он подолгу говорил с ними, а иногда провожал их на работу. Прослышав, что кто-то захворал, он спешил в хижину, прихватив из своей аптечки нужное лекарство. Сильвестре был не только учителем, но и врачом. Ему приходилось лечить ребят от укусов собаки, утолять зубную боль и другие недуги. И народ по-своему благодарил его.

Первой пациенткой учителя оказалась Фортуна. Она занозила себе ногу, началось заражение. Сильвестре вылечил ее в несколько дней. Поправившись, индианка отнесла ему в узелке яйца. Учитель вежливо поблагодарил и хотел протянуть ей деньги, но в ту же минуту заметил, что глаза женщины наполняются слезами; сунув деньги обратно в карман, он попытался загладить нанесенное ей оскорбление и чистосердечно попросил у нее прощения. Этот случай, сам по себе незначительный, заставил его понять чувствительность индейской души, и он больше не повторял подобной ошибки. Сильвестре заметил, что крестьяне всегда благодарят за сделанное им добро, их дары бывают скромны, но идут от чистого сердца: два-три яйца, иной раз курица.

Вскоре у Сильвестре появилась еще одна не менее важная обязанность: писаря. У многих крестьян сыновья и родственники работали на шахтах или в городе, и на сельскую почту приходило немало писем. Раньше крестьяне обращались к какому-нибудь грамотею, который драл с них втридорога. Теперь же они шли к учителю, и дон Сильвестре бесплатно помогал им. Он считал такую помощь своим священным долгом, долгом учителя и друга крестьян.