Весть пронеслась, как проносится ветер, шурша листьями в кукурузном поле, как пролетает быстрокрылая птица над верхушками деревьев. Никто не знал, откуда она взялась и кто распространил ее. К шелесту листьев в кукурузном поле не прислушиваются, и полет птицы в воздухе не замечают. Так и эту новость услышали и забыли. Люди привыкли к разным слухам и не обращали на них внимания. Однако на этот раз слух упорно держался. Казалось, кто-то на рассвете слабо постучал в дверь костяшками пальцев, и люди, очнувшись от глубокого сна, навострили уши, прислушиваясь, в самом ли деле стучат. Наконец новость подтвердилась, засияла, как солнце, и зазвенела, как колокол.

Индеец похож на тысячелетнее дерево, чьи корни глубоко ушли в землю. Его прошлое и настоящее, его традиции, верования, надежды на будущее — все связано с землей, стремится к ней. Индеец не представляет своего существования без нивы, вдали от гор, без дождя, наполняющего реки, без урожая, созревающего под лучами солнца. Но вдруг приходит могущественный человек, богач, и говорит: «Борозда, которую ты вспахал, принадлежит мне. Урожай, который ты вырастил,— мой. А ты лишь раб, который кормится на моей земле». Индеец поникает, закрывает глаза. В эту минуту он слышит голос многих и многих столетий, который звучит совсем по-иному. Но то внутренний голос, голос, полный тоски и бессилия. А действительность — это окрик богача, бич богача, власть богача. И на долю индейца остаются только мечты о маленьком клочке собственной земли. Эти мечты он лелеет со дня рождения до самой смерти. Его мечта похожа на хилый цветок, родившийся и умерший в глубокой горной расщелине. Счастье нужно завоевать, редко случается, что мечта становится явью, превращаясь в пядь земли. Но в конце концов и этой пядью не прокормишь детей.

И вот тут-то дошла до слуха индейцев весть, сперва показавшаяся нелепостью. Она звучала настолько невероятно, что трудно было поверить в ее реальность. Эта новость походила на обещание небесного рая, обещание, которое так щедро расточали священники в проповедях, такое же невероятное и неправдоподобное. Эта весть сулила так много индейцам, их бедным хижинам, их пустым амбарам, их лохмотьям и, наконец, их надеждам, что недоверие стало постепенно таять. Многие думали: «Может, это правда?» И многие говорили про себя: «Наверное, правда».

Вскоре стало известно, что новость исходит из уст самого президента. У богачей будут отняты поместья, они перейдут в руки индейцев, бывшие рабы земли станут ее хозяевами. Правда, президенты часто обманывали народ, но на этот раз все, казалось, выглядело иначе. Постепенно люди стали смотреть на вещи другими глазами. На сияющем лике солнца они видели нежную, благодетельную улыбку, в хижинах стало свободнее дышать, бедность и голод отступили, зеленые холмы казались ярче, дороги — приветливей, работа — легче. Жизнь приобретала какой-то новый смысл, теперь стоило жить.

После переворота усадьба Сайпуренда перешла на попечение надсмотрщиков, которыми командовала генеральша. Генерал бесследно исчез, а так как обещание президента распространилось повсюду, надсмотрщики потеряли былую власть,— батраки смотрели на них, как на пустое место, и неохотно выполняли их приказания. Ночные сторожа, поставленные для охраны кукурузных полей, спокойно спали в шалашах. Крестьяне стали смотреть на усадьбу как на свою собственность, в свободное время они обходили плодородные земли, мысленно намечая участки, которые им хотелось бы получить при распределении. Некоторые, в основном самые нуждающиеся, по ночам тайком таскали домой початки, чтобы как-нибудь перебиться до раздела. Напрасно надрывались надсмотрщики, грозя донести генеральше. Угрозы не пугали батраков, они не считали ее больше хозяйкой, и ничто не могло помешать им снова отправиться в поле за кукурузой.

Как-то совершенно неожиданно в поместье нагрянула жена генерала в сопровождении сельских властей и группы незнакомцев. Надсмотрщики засуетились и собрали батраков во дворе помещичьего дома. С длинной речью выступил заместитель префекта, за ним алькальд, но никто из них ни словом не обмолвился об обещании президента; напротив, они твердили о незыблемости частной собственности и о необходимости добросовестно выполнять свои обязанности. Управляющим поместья и представителем хозяина они назначили дона Рудесиндо Умереса; крестьянам было велено беспрекословно повиноваться ему. Крестьяне покинули помещичий двор с тяжелым чувством, опять на их плечи лег непосильный груз. До них никак не доходило, почему сельские власти не считались с распоряжением президента, больше того, действовали вопреки ему. Об этом красноречиво свидетельствовали речи заместителя префекта и алькальда. Иные подумывали про себя, что обещание президента — пустые слова, ведь местные власти поставили над крестьянами управляющего. Обещание президента оказалось мыльным пузырем.

Новый управляющий дон Рудесиндо Умерес был молодой коренастый смуглый метис. Выражение его глаз, смотревших исподлобья, трудно было понять. Его настоящая фамилия была Умири, хорошая индейская фамилия, завещанная ему отцом. Но сей дон Рудесиндо слыл человеком утонченным. Хотя он читал и писал с трудом, но любил похвастать своей начитанностью; частенько его видели с журналами и газетами под мышкой, но редко за их чтением. Подражая людям высшего света, он приобрел изысканные манеры, стыдился своего индейского происхождения и даже скрывал его. Индейцы для него были олицетворением всего самого худшего, самого низкого в мире, он думал о них с ненавистью и отвращением. Он отдал бы все на свете, лишь бы смыть темный цвет своего лица и избавиться от раскосых глаз, выдававших его происхождение. Ломая себе голову по ночам, он наконец придумал, как изменить свою фамилию. Когда он явился в поместье, его настоящего имени уже почти никто не помнил.

С ним приехала молодая метиска с ребенком на руках. Они не были женаты, но жили вместе.

Управляющий начал с того, что распустил всех надсмотрщиков, за исключением дядюшки Фрукту и его молодого родственника Мисику. Первые дни он пешком обходил поместье, ковыряя землю там и сям, обдирая початки кукурузы или растирая пшеничный колос. Долго простаивал он у тех мест, где, как ему казалось, воровали кукурузу. Индейцы частенько встречали его на тропах в широкополой шляпе, высоких сапогах из телячьей кожи, с массивным револьвером, торчавшим из красиво отделанной кобуры, на резном ремешке.

Крестьяне перестали считать имение своим, сторожа снова принялись охранять кукурузные поля, и никто уже не пытался воровать кукурузу. Жизнь в деревне опять пошла по давно заведенному порядку, как и до исчезновения генерала. А новый управляющий, хоть и поглядывал на крестьян исподлобья, ничем особенно не проявлял себя.

На одном конце деревни недалеко от домика Туми жил дядюшка Агапу с больной женой и семью малышами. Участок давал ничтожный урожай, и дети жаловались на постоянный голод. Дядюшка Агапу был одним из тех, кто кормился на кукурузных полях в те ночи, когда сторожевые шалаши пустовали. Тогда детям хватало еды, но теперь голод окончательно поселился в хижине. Как-то вечером голодные малыши уснули в слезах; дядюшка Агапу долго размышлял и наконец решился. Не раз ему случалось прибегать к хитрости. Набросив на себя серый балахон, нахлобучив большой колпак, он отправлялся в поле, позвякивая своим колокольчиком. Заслышав знакомый звон, сторожа пускались наутек. Ведь это был не кто иной, как колдун со своим дьявольским прутом, которым он повергал жертву в глубокий сон и затем вытаскивал у нее кишки; никаких следов после этого не оставалось, но, проснувшись со страшными болями в животе, человек через несколько часов отправлялся на тот свет. Вот этой легендой и пользовался дядюшка Агапу. Напугав до смерти суеверных сторожей, он набирал столько кукурузы, сколько мог унести. Бедняк предпочитал воровать в соседних поместьях, а не в Сайпуренде. Таким образом, никто не знал о его проделках, кроме жены, и все считали его бедным, но честным работником. В ту злополучную ночь мысль о голодных детях не давала ему покоя; вот почему он вытащил из-под шкуры старый, измятый балахон, а из трещины в стене, скрытой газетными листами, достал колокольчик. Он собирался пойти в соседнее имение, но по дороге поддался искушению и завернул на поле, где росла отборная кукуруза «манка патачи». Этот сорт был только в поместье Кастильехо. Не успел Агапу позвенеть колокольчиком, как сторожа точно ветром сдуло. Ни о чем больше не беспокоясь и смело шагая по кукурузному полю, он набрал огромный ворох початков и вернулся в хижину, никем не замеченный.

Уже занималась заря, а сторож все еще сидел, дрожа от страха, в канаве под горой, далеко от шалаша. С первыми лучами солнца он почувствовал себя спокойнее и вернулся в поле, которое ему поручили сторожить, а там сразу же увидел следы, оставленные ночным посетителем. Сторож решил никому не рассказывать о происшедшем. Во время работы, пока еще не появился управляющий, батраки беспечно болтали. Исмичу, так звали сторожа, не в силах держать язык за зубами, рассказал, как в эту ночь он видел колдуна. Все были поражены, не многим доводилось встречаться с ним, обычно, едва заслышав колокольчик, все обращались в бегство, а Исмичу видел колдуна собственными глазами и еле-еле удрал от его злосчастного прута.

Батраки все еще толковали о колдуне и его дьявольских чарах, когда появился управляющий и подозвал к себе Исмичу с дядюшкой Фрукту.

— Осел, тебя ночью обокрали! — крикнул он ему прямо в лицо.

Несчастный как будто вновь услышал колокольчик колдуна, затрясся от страха и не мог вымолвить ни слова.

— Ступай за мной,— велел ему дон Рудесиндо и зашагал, сопровождаемый надсмотрщиком.

Не проронив ни слова, они дошли до самой сторожки. Исмичу обливался холодным потом, сердце колотилось, мысли путались. Он был сам не свой.

— Ну? — прорычал управляющий, как только они остановились.

— Колдун, хозяин... Колдун...— пролепетал сторож.

— Колдун? Отлично. Ну-ка, расскажи, как было дело.

Сторож подробно рассказал, как все было, и ответил на все вопросы управляющего. Затем они втроем направились к деревне. Дон Рудесиндо, казалось, шел по следу и нюхал воздух, как ищейка. Будто бы из простого любопытства, он заглядывал в некоторые хижины, выбирая самые бедные, и словно невзначай совал нос то в амбар, то на кухню, чтобы, подняв крышку котелка, отведать маисовой каши. Так добрел он до хижины дядюшки Агапу, где старшие ребята занимались очисткой початков кукурузы «манка патачи». Как только он вошел, женщина, гревшаяся на солнце в углу узкого дворика, едва не грохнулась наземь; по счастью, за спиной ее высился плетень, который поддержал ее, а тем временем она оправилась.

— Откуда у тебя эта кукуруза? — спросил управляющий, взяв початок.

— С участка, отец мой,— как можно естественней ответила индианка.

— А ну, Фрукту,— приказал он надсмотрщику, протягивая початок,— пойди взгляни, есть ли такая кукуруза на участке.

У женщины от страха помутилось в голове. Придя в себя, она на коленях поползла к управляющему, громко всхлипывая и прося пощады. Не обращая на нее внимания, управляющий вошел в жилище и привычной рукой переворошил весь дом. Встряхнув одеяла и шкуры, на которых спала семья, он не нашел ничего похожего на одеяние колдуна, сорвал старые газеты со стены, однако колокольчика в трещине не оказалось. С тем же рвением, но так же безрезультатно он обыскал кухню и все закоулки. И самое удивительное, что в хижине не нашлось ни одного початка, кроме той дюжины, которую он обнаружил у детей.

В конце рабочего дня колдуна и сторожа отвели в помещичий дом и заперли в карцер на целую неделю. Таких наказаний не применял даже генерал Кастильехо. Оба крестьянина как в воду канули. Индейцы не могли понять, что это значит. Понго, единственный, кто допускался в господские комнаты, лазал по чердакам, заглядывал в подвалы, пользуясь отсутствием управляющего или недосмотром молодой метиски, однако нигде не нашел пленников.

Но однажды ночью его разбудил слабый стон, похожий на тот, что вырывается у раненного насмерть животного. Навострив уши и сгорая от любопытства, он вскочил, приник к двери, подбежал к окну, но так больше ничего и не услышал. Он был совершенно уверен в том, что надсмотрщики посвящены в эту тайну: однажды ночью он сам видел, как Мисику, выйдя из дальней комнаты, накрепко запер за собою дверь.

Когда батраки вышли из-под загадочного ареста, односельчане заметили в них странные перемены. Они похудели, слегка прихрамывали, все больше отмалчивались или односложно, не глядя в глаза, хмуро отвечали на расспросы: «Да...», «Нет...», «Ладно». Так от них ничего и не добились. Люди припоминали рассказ слуги о странных стонах, которые слышались ночью из подвала, и только головой качали.