Землекопы приезжают через три дня, и с ними мессир Атрел.

Он выходит из седла, оглядывает двор, стены без колокольни, заколоченную поленницу и говорит, не здороваясь:

— Показывайте.

Боковая дверь в дальнем конце двора, у самой стены. Низкая, обитая железом, с виду хозяйственная — из тех, за которыми держат бочки да рухлядь. Дверь эту я год назад видела только снаружи и ни разу не спросила, что за ней. И никто не спрашивал.

За дверью комната. Пустая, каменная, без окон, и пол в ней земляной, утоптанный, а поверх утоптанного лежит серая корка извёстки, ровная, свежая, будто хозяйка подмела к празднику.

Землекопы снимают эту корку в четверть часа.

Дальше они работают весь день и всю ночь, при факелах, сменяя друг друга, и мессир Атрел не уходит со двора ни разу, и я не ухожу тоже, хотя Дамиан дважды пытается меня увести.

Первую находят к вечеру. Вторую и третью — почти сразу за ней.

Я стою в стороне и смотрю, как их поднимают, и заставляю себя смотреть, потому что кто-то из тех, кто умеет считать, должен на это смотреть. Их кладут рядком под стеной, накрывают холстиной, и писец Атрела ходит вдоль и записывает: рост, волосы, что осталось от платья, всё, по чему родня может узнать.

К утру их девять.

К следующему полудню — двадцать три.

Королевский лекарь, тот самый, что вскрывал Северину, приезжает на второй день, работает молча и к вечеру подходит к нам с Атрелом, вытирая руки.

— Женщины, мессир. Все. Возраст от пятнадцати до сорока. Лежат по-разному: одни на спине, руки сложены, другие как упали. Класть их клали в разное время, от недавнего до дюжины лет назад. — Он смотрит на свои руки. — Отчего умерли, по большей части не скажу, время не то. Но у четверых кости целы, а на зубах и на костях та самая корка, что я видел у вашей вдовы. Это зелье. То же самое.

Атрел молчит. Потом спрашивает, глядя на длинный ряд под холстиной:

— В книге настоятельницы значится восемнадцать «скорых попечений».

— Тут двадцать три, — говорит лекарь.

— Значит, пятерых она не записала.

— Значит, за пятерых ей не платили, мессир, — говорю я, и голос выходит чужим. — Она вела книгу для благодетеля. Что оплачено, то записано. А кто помер сам, от сырости и голода, тот в расход не идёт. Такое не записывают. Это не убыток.

Атрел оборачивается ко мне, и я вижу, что он, тридцать лет ловивший лжецов, за эти два дня постарел на пять.

— Госпожа Хартвуд, — говорит он. — Я служу короне с юности. Я видел разбойников, я видел людей, что резали за кошелёк, я видел лордов, что травили родню. Такого не видел.

— И не увидели бы, мессир, — говорю я. — Тут ведь не резали и не травили сгоряча. Тут просто вели дело. Помесячно, с приходом и расходом, с заступом и извёсткой в отдельной строке. Разница между разбойником и этим домом та же, что между вором и купцом. Вор берёт с риском. А купец берёт по книге и спит спокойно.

Агнессу приводят на двор, потому что мессир Атрел хочет, чтобы она видела.

Её ведут мимо длинного ряда под холстиной, и она идёт ровно, глядя перед собой, и не отворачивается. Останавливается там, где ей велят. Складывает руки.

— Двадцать три, — говорит Атрел. — Вы объясните это перед королём. Пока объясните мне.

— Что вам объяснить, мессир? — Голос у неё спокойный. — Это обитель. Сюда свозят больных, старых и умом скорбных. Они умирают. Их хоронят в освящённой земле, под полом, как хоронили в старину. Я за сорок лет не похоронила ни одной некрещёной.

— Ни одна из двадцати трёх не внесена в церковные книги как умершая.

— Так родне же неприятно, мессир, — говорит Агнесса, и я не сразу верю своим ушам. — Родня платит за постой и за попечение о душе. Пока душа значится живой, родня платит. Вы полагаете, кому-то из них хотелось бумаги? Они, мессир, потому сюда и везли, чтоб бумаг не было.

Атрел смотрит на неё долго.

— Вы сейчас, — говорит он наконец, — при королевском дознавателе, над двадцатью тремя телами, объяснили мне, что не вписывали смерти в книги ради удобства плательщиков.

— Я объяснила, как оно было, — соглашается Агнесса. — Врать мне поздно, мессир, мне седьмой десяток. Я тут служила. Ставила это дело не я, и держалось оно не на мне. Спросите у лорда Скейна, у его конторы, у тех господ, что привозили сюда своих жён да невесток и подписывали у нотариуса бумаги. Спросите у деверя госпожи Ольм, отчего он третий год платит за женщину, которой у себя в доме не держит. Меня повесьте, мне что. А их вы спросите.

И вот тут она наконец поворачивает голову ко мне.

— Ты ведь этого и хотела, дитя? — спрашивает она без злобы, буднично. — Чтоб не одну меня.

— Не одну, матушка, — говорю я. — Всех. И вас в том числе.

Она кивает, будто мы сговорились о цене, и её уводят.

К концу недели Обитель Скорбной Девы перестаёт существовать.

Двадцать две живые вывезены до единой. Тех, у кого нашлась родня, готовая принять, развезли по домам приставы, и я не завидую той родне: с ними теперь будет говорить мессир Атрел. Остальных двенадцать я забираю с собой, потому что оставить их некому.

Их размещают в столице, в том доме, где корона держит свидетелей, и Фенн — по приказу Атрела и, кажется, впервые в жизни по доброй воле — ходит по комнатам и смотрит, кого чем отпаивать. Мамашу Сольвейг он осматривает дольше всех и после говорит мне, что тут не поможет: то, что вымыто из головы годами, обратно не наливают.

Мила едет со мной в возке, закутанная в два плаща, и первые два дня почти не говорит. На третий начинает спрашивать — сперва шёпотом, потом громче. Куда мы едем. Правда ли, что матушку взяли. Правда ли, что она больше не вернётся.

— Правда, — говорю я в двадцатый раз.

— А я теперь чья?

Вопрос ставит меня в тупик крепче любых книг.

— Своя, — говорю я наконец. — Ты, Мила, теперь своя собственная. А жить будешь у меня, если захочешь, потому что тебе двенадцать и одной жить рано.

Она думает над этим долго, глядя в окно возка.

— А работать что? — спрашивает.

— Считать. — Я усмехаюсь. — Раз уж ты ко мне прибилась, деваться некуда. Буду тебя учить цифрам. У тебя должно выйти: ты в темноте по одному засову дверь узнавала, а это, знаешь ли, тоже счёт.

В столицу мы возвращаемся на десятый день.

Мессир Атрел собирает всё, что собрано, в одну гору бумаг, и гора эта такая, что в канцелярии для неё освобождают отдельную комнату. Книги Скейна с Медных Трактов. Векселя Кальбеков. Обе книги Обители. Показания двадцати двух женщин. Записка королевского лекаря о двадцати трёх телах. Показания мэтра Фенна, что тот даёт четвёртый день подряд, ровно и скучно, будто читает опись, и от этого чтения писцы меняются каждые два часа.

А поверх всего лежит подписанное под кандалами отречение с бурым следом поперёк подписи.

— Довольно ли этого, мессир? — спрашиваю я.

— На дюжину домов, — говорит Атрел. — И половина этих домов из тех, куда я год назад не сунулся бы и с королевским предписанием. — Он глядит на гору бумаг. — Его величество назначил суд на понедельник. Не дознание, госпожа Хартвуд. Суд. Скейн, настоятельница, Ортвин, Кальбек, чиновник аптеки и деверь госпожи Ольм — все разом, одним делом, при короле.

— А я?

— А вы будете говорить первой. — Он смотрит на меня. — И, госпожа Хартвуд, послушайте старика. В понедельник в том зале будет столько знатных людей, сколько не собиралось лет двадцать. Половина придёт смотреть, как падает Скейн. Вторая половина придёт смотреть, много ли вы знаете про них самих.

Я гляжу на гору бумаг, что мы с ним собирали год.

— Тем лучше, мессир, — говорю я. — Пусть смотрят все. Мне как раз нужен полный зал.