Три дня я лежу пластом и злюсь на себя за каждый из них.

Нас поселили не на прежнем подворье, а в доме, что корона держит для своих свидетелей: два этажа, глухой двор, стража у ворот и никаких чужих. Ханна сказала бы, что дом хороший. Ханна много чего сказала бы, если б не сидела теперь под замком в другом конце города.

Встаю я на четвёртый день. Ноги держат плохо, руки трясутся, но держат и ходят, а больше мне ничего и не надо. Первым делом иду к нему.

Дамиан лежит этажом ниже, и лежит куда хуже моего: девять дыр не проходят за три дня даже у драконов. Фенн, приставленный к нему королевским приказом и стражей, меняет ему повязки утром и вечером и, кажется, всерьёз увлёкся: я слышу, как он бормочет над ним про жар и кровь, будто над редким зельем.

— Как он, мэтр?

— Живой, — говорит Фенн, не оборачиваясь. — И, чего я не ожидал, идёт на поправку скорее, чем шёл бы человек. Огонь у него полный, я не пойму отчего.

— Оттого что вы меня резали не зря.

— Оттого. — Он наконец поворачивается ко мне и оглядывает с ног до головы своим блёклым взглядом. — А вы, госпожа, зря встали. Вам бы месяц лежать. У вас теперь до конца дней будет мёрзнуть та рука, попомните.

— Переживу.

— Переживёте. — Он снова берётся за тряпицы. — Вы, госпожа, из тех, кто переживает всё, а после сидит и считает, во сколько это встало.

Дамиан спит, и я сижу рядом, пока он спит, и это лучшие полчаса за всю неделю.

Гонец от Атрела приходит на пятый день.

Успели. Орм с двадцатью людьми домчал до Медных Трактов за двое суток, загнав четырёх лошадей, и застал в замке ровно то, что я и говорила: печь в счётной комнате топилась вторые сутки, при ней сидел управитель, и рядом с ним стояли три корзины бумаг, разобранных по годам. Полторы корзины он сжечь успел. Полторы Орм отбил и залил водой прямо в устье печи.

Управителя взяли. Всё, что уцелело, свезли в столицу под королевской печатью.

— Мессир Атрел просит вас в канцелярию, — говорит гонец. — Как только сможете идти.

Я иду в тот же час.

Канцелярия дознания — длинная комната с высокими окнами, и на всю её длину составлены столы, и на столах лежит то, ради чего я год ломала себе шею. Книги дома Скейна. Приходные, расходные, откупные. Векселя конторы Кальбеков, изъятые вместе с самим Кальбеком. Реестры, письма, описи. Часть обгорелая по краям, часть мокрая, разложенная сушиться листами.

Я останавливаюсь в дверях, и у меня перехватывает дыхание, и это не от слабости.

— Ну вот, госпожа Хартвуд, — говорит Атрел. — Читайте. Вы просили.

Я сажусь за первый стол и беру первую книгу.

И читаю четыре дня, с рассвета до темноты, отрываясь только на то, чтобы поесть и поспать, потому что Фенн грозится пожаловаться Дамиану. Писец Атрела сидит напротив и записывает за мной всё, что я говорю вслух. Говорю я много.

Скейн вёл книги хорошо. Так хорошо, что читать их — удовольствие: чистый почерк, ровные столбцы, ни клякс, ни подтёрок. Он и не думал их прятать. Он держал их в порядке, потому что порядок и был его оружием, а прятался он не в книгах — прятался он между книгами, в том зазоре, где кончается одна и начинается другая.

Вот его приход по Медным Трактам, чистый, законный, с уплатой в казну. Вот его расход. А вот отдельная книжица, тонкая, в чёрном переплёте, где столбцы без имён: одни числа и пометы. «На гроннское дело». «На столичное». «На известное». Сама по себе она ничего не доказывает.

Зато рядом лежат векселя Кальбеков. И, если положить их встык, месяц к месяцу, выходит вот что: всякий раз, как в чёрной книжице появляется «известное», у Кальбеков в тот же месяц уходит ровно та же сумма — и уходит она людям, чьи имена мне теперь знакомы. Чиновнику казённой аптеки. Старшине Ортвину. Настоятельнице обители. Лекарю по имени Фенн.

— Мессир, — говорю я, не поднимая головы. — Идите сюда. Я нашла, чем он платил.

Атрел подходит и стоит у меня за спиной час.

— Вот его чёрная книжица, — говорю я. — Он в ней честен до последнего гроша, оттого что вёл её для себя. Вот вексель Кальбеков на ту же сумму, тем же числом. Вот, кому вексель ушёл. Так делается тридцать раз за три года, мессир. Тридцать. Совпадений столько не бывает даже у везучих.

— Это уже не ряд трупов, — тихо говорит Атрел.

— Это счёт, мессир. Обычный купеческий счёт. Он всю жизнь платил за смерти, за подписи, за поджоги, за суд — и всякий раз аккуратно записывал. Он ведь купец. Купец не может не записать расход, у него рука не поднимется. — Я откидываюсь на спинку и наконец разгибаю спину. — Он и погорел на том, на чём горят все. На собственной аккуратности.

Пятая книга оказывается тем, чего я не ждала.

Это старая расходная, за прошлые годы, где записаны не откупы и не тракты, а мелочи: жалованье, содержание, вклады. Я листаю её быстро, потому что мелочь мне не нужна, и почти пропускаю ту строку.

«Обители Скорбной Девы, за постой и попечение о душах, помесячно».

Я останавливаюсь.

Возвращаюсь.

И читаю всю страницу, а потом следующую, и следующую, и внутри у меня медленно делается очень холодно.

Обитель значится у Скейна не как случайный расход. Она значится как заведение, куда он платит помесячно много лет подряд. И платит не за одну душу. Против каждого месяца стоит число: сколько принято, сколько содержится. А ниже, отдельным столбцом, — то, за что платят особо. «За скорое попечение». Восемнадцать раз за четыре года.

Скорое попечение. Так это у них называется.

Я сижу над этой книгой и вижу не строки. Я вижу серые стены без колокольни. Тёплую комнату наверху, где качается на кровати женщина с пустыми глазами. Дядьку с обоза, что рассказывал про чужую вдову. Мачеху, что заплатила вперёд. И девочку в сером платье с жёлтым синяком под глазом, что принесла мне хлеб и воду и шепнула: «Тут дважды не носят».

Мила.

Я закрываю глаза и считаю месяцы, как считала когда-то повороты по дороге в карете. С того дня, как за мной закрылись те ворота, прошло больше года.

— Мессир Атрел, — говорю я, и голос у меня выходит не тот, что был весь день. — Подойдите, пожалуйста. Тут ещё одно.

Он подходит, читает через плечо, и я вижу, как каменеет его лицо.

— Обитель, — говорит он.

— Обитель. — Я кладу ладонь на страницу. — Она не богадельня, мессир, и никогда ею не была. Это его заведение. Одно из его дел, помесячное, с оборотом и с отдельной строкой на скорое попечение. Туда свозили тех, кто мешал: жёнам, наследникам, вдовам. Мою мачеху туда навёл он, и деньги на меня дал он, и по этой книге видно, что таких, как я, было восемнадцать.

Атрел молчит.

— Мессир. — Я поднимаю на него глаза. — Всё, что мы с вами тут читаем, — это про суд, про откупа, про короля. Оно подождёт неделю. А там, за три дня пути, сидит настоятельница Агнесса и сегодня-завтра узнаёт, что её благодетеля взяли под стражу. Она умна, мессир. Она умнее Ортвина и Кальбека вместе взятых. И первое, что она сделает, — начнёт заметать. Так же, как заметал управитель на Медных Трактах. Только у неё в печку пойдут не бумаги.

— Вы уверены, — говорит Атрел, и это не вопрос.

— У неё в подвале нижние кельи, мессир. Восемь дверей по одной стене, я их считала. И даровые руки, что носят по ним хлеб и воду. — Голос мне всё-таки изменяет, и я не пытаюсь его выправить. — Там осталась девочка. Мила. Ей было лет двенадцать. Она таскала мне воду и предупредила меня про тёплую комнату, а я уехала за ворота живая и обещала себе вернуться.

Я встаю из-за стола, и книга остаётся раскрытой на той странице.

— Мне нужно предписание, мессир. Такое же, как на Медные Тракты. И люди. Я поеду в Обитель Скорбной Девы.