За мной приходят, когда за дверью, наверху, начинает темнеть.

Ведут не грубо. Двое по бокам, третий впереди с фонарём, и никто меня не тащит и не толкает: со мной обращаются как с вещью, которую несут ставить на видное место. Мы идём коридором, потом лестницей вверх, и на площадке я успеваю посчитать три двери и одно окно, заколоченное досками. Считай, Талия. Что попадётся, то и считай, потом пригодится.

Нижняя зала большая и почти пустая. Каменный пол, высокий свод, ни ковров, ни утвари. Половину зала занимает старый дубовый стол, и на нём то, о чём говорил Фенн: короб, склянки в гнёздах, свёрнутые тряпицы, две железные плошки. Сам Фенн стоит у стола и что-то переливает, не поднимая головы, когда меня вводят.

По углам люди Скейна. Восемь, считаю сразу, и ещё двое у больших дверей в дальнем конце, и двое за моей спиной. Двенадцать. Не считая тех, что снаружи.

Меня усаживают на стул посреди залы. Не привязывают. Так и оставляют — одну, на виду, под самым сводом, лицом к дальним дверям.

Приманку кладут туда, где её видно.

Скейн выходит из бокового прохода и останавливается шагах в трёх от меня. Он снова с тростью, снова гладкий и вежливый.

— Ещё раз простите, госпожа Хартвуд. Стул неудобный, зала холодная. Долго ждать не придётся.

— Вы не боитесь? — спрашиваю я.

Он поднимает бровь.

— Чего же?

— Того, кто сейчас идёт сюда. Вы видели его только в зале суда, за столом, среди людей. Вы не видели его в деле. Я видела дважды. — Я гляжу ему в лицо. — Он входит сквозь стены, лорд Скейн. Не в дверь. Сквозь стену. Двенадцать ваших молодцов он положит быстрее, чем вы успеете поднять трость.

— Охотно верю. — Скейн кивает, ничуть не смутившись. — Оттого я и не поставил против него молодцов.

Он оборачивается к столу.

— Мэтр. Объясните госпоже Хартвуд. Ей это будет любопытно, она ценит хорошую работу.

Фенн наконец поднимает голову. Берёт со стола склянку с чем-то тёмным, вязким, показывает мне на просвет, будто торговец сукном.

— Драконья кровь не принимает ядов, госпожа, — говорит он скучным своим голосом. — Пробовали многие, и все зря: сжигает. Огонь у них внутри, он жжёт и заразу, и зелье. Долго считалось, что дракона взять нечем, кроме железа, а железа на него надо много.

— Но? — говорю я, потому что «но» у него на лице написано.

— Но огонь можно погасить. — Он ставит склянку обратно в гнездо. — Не убить. Погасить на время. Есть корень, что растёт на солёных болотах за Медными Трактами, и есть способ его варить. Я варил его двадцать лет и наконец сварил как надо. Оно не травит. Оно гасит. Дракон, в котором погас огонь, — это очень крупный, очень сильный человек. Не более. Человека же берут железом и числом, а числа у хозяина довольно.

Он говорит это ровно, буднично, и от этой будничности у меня сохнет во рту.

— И как вы намерены влить в него ваше зелье? — спрашиваю я. — Он не станет пить из ваших рук.

— А его не пьют, госпожа. — Фенн разворачивает тряпицу, и я вижу в ней с десяток коротких железных стрел с гранёными наконечниками, и наконечники эти тёмные, влажные, будто их только что вынули из смолы. — Его довольно ввести под кожу. Одной хватает на четверть часа, трёх — на всю ночь. Люди хозяина стоят по углам не с мечами. Они стоят с самострелами.

Я оборачиваюсь.

И вижу то, чего не разглядела, входя: у каждого из восьми в углах и вправду не меч, а короткий самострел, и все они уже взведены и опущены к полу, чтобы не бросалось в глаза. Восемь. И дальние двери, к которым меня посадили лицом. И я на стуле посреди залы, ровно между дверями и восемью самострелами.

Так вот отчего меня не привязали и не спрятали. Я сижу здесь, чтобы он увидел меня первой, едва войдёт. Чтобы шёл ко мне, а не смотрел по углам.

— Вы славно всё сосчитали, лорд Скейн, — говорю я, и голос у меня выходит ровным, хотя внутри всё оборвалось.

— Я двадцать лет считал, госпожа Хартвуд. — Он подходит и останавливается сбоку от моего стула, глядя на дальние двери. — Двадцать лет я забирал у него откуп за откупом и всякий раз спрашивал себя: отчего он не придёт и не сожжёт меня? Он ведь сильнее, он мог бы. И всякий раз отвечал: оттого что за это король снимет с него голову. Он не приходил, потому что считал. — Скейн опирается на трость обеими руками. — А сегодня он не считает. Впервые за двадцать лет. Вот отчего вы дороже любого свидетеля, госпожа Хартвуд. Вы отняли у дракона счёт.

Ждать приходится долго, и Скейн, как всякий человек, что ждёт и уверен в исходе, начинает говорить.

— Вас, я полагаю, занимает, что будет после, — роняет он, не отрывая глаз от дальних дверей. — Извольте. Дракон, в котором погашен огонь, проживёт ровно столько, сколько мне нужно, чтобы он подписал. Отречение от всех притязаний по откупам. Признание в набеге на мой дом с королевскими приставами — бумага у меня уже написана, останется рука. С такой бумагой король снимет с него голову без моего участия, и я даже похлопочу о снисхождении, чтобы всё выглядело пристойно.

— А я? — спрашиваю я.

— А вы, госпожа Хартвуд, будете сидеть вот на этом самом стуле и смотреть, как он подписывает. — Он говорит это ровно, без злобы, и оттого хуже. — Он подпишет всё. Он и не такое подпишет, зная, что вы в этой зале. Собственно, потому вас и не связали: связанная женщина злит, а сидящая смирно — торгуется. Мне нужно, чтобы он видел вас невредимой и понимал, что невредимость эта в моих руках.

Он поворачивает голову ко мне.

— А после, когда бумага будет подписана и он отправится к королю, вы поедете со мной на юг. Живой и в добром здравии. Я не убиваю то, что дорого стоит. Пока вы живы, у меня в руках поводок на дракона, а покойный дракон поводка не стоит. Мёртвый вы мне ни к чему.

— Вы забыли одно, лорд Скейн, — говорю я. — Живая я умею считать. И буду считать всю дорогу до юга.

— Разумеется. — Он усмехается краем рта. — На это я и рассчитываю. Такой счетовод в доме дороже иного откупа. Ваш прежний хозяин это понял, отчего бы не понять и мне.

Пока он говорит, я смотрю не на него. Я смотрю на Фенна.

Лекарь стоит над своим столом и слушает, не поднимая головы, и пальцы его перекладывают склянки в гнёздах — туда, обратно, туда, обратно, без всякой нужды. Человек, у которого работа кончена и ждать нечего, так не перебирает. Так перебирает тот, кто считает про себя и не может остановиться.

Считай, мэтр. Считай, я тебе всё выложила утром, тебе только сложить.

Скейн замечает мой взгляд и оборачивается к столу.

— Мэтр, всё ли у вас готово?

— Всё, хозяин, — говорит Фенн ровно.

— Стрелы?

— Двенадцать. По две на каждого стрелка.

— Хорошо. — Скейн отворачивается.

А я запоминаю: у восьмерых по две стрелы, и все двенадцать снаряжал человек, который вот уже час перекладывает склянки без всякой надобности.

Я сижу и слушаю, и струна под кожей на запястье дрожит всё чаще и горячее.

Думай, Талия. Думай, пока есть чем.

Кричать бесполезно: он всё равно войдёт, и войдёт быстрее, чем я успею объяснить. Метка не даст ему остановиться на пороге и осмотреться, она потащит его прямо ко мне, сквозь всё, что стоит между. Восемь самострелов ждут, чтобы он вошёл и сделал три шага. Одна стрела — четверть часа. Три — вся ночь.

Значит, надо, чтобы он не сделал этих трёх шагов. Значит, надо, чтобы он вошёл не туда, куда его тянет.

Я смотрю на стол с тряпицей, на Фенна, что стоит над своими склянками, на восьмерых по углам и на дальние двери. И считаю расстояния, как считала когда-то мешки на обозном дворе. От моего стула до стола — двенадцать шагов. От стола до ближнего окна, заколоченного досками, — четыре. Стрелки стоят по углам, лицом к дверям и ко мне. Все восемь развёрнуты в одну сторону.

В одну сторону, Талия. Все восемь смотрят туда, куда, по расчёту хозяина, войдёт дракон.

А если он войдёт не оттуда?

— Лорд Скейн, — говорю я, и голос звучит громче, чем нужно, потому что я нарочно говорю громко. — Одного вы не учли.

— Чего же? — Он не отрывает глаз от дальних дверей.

— Той самой метки, которой вы так гордитесь, что вычитали её в старых хрониках. — Я поднимаю руку и разворачиваю запястье к свету, чтобы все в зале увидели тёмный след. — Она ведь не только его тянет ко мне. Она и меня тянет к нему. Она даёт мне знать, где он, лорд Скейн. Сейчас, в этот самый миг.

Скейн наконец поворачивается ко мне. Впервые за весь вечер в его лице проступает то, чего я ждала.

— Врёте, — говорит он.

— Проверьте. — Я гляжу ему в глаза и вру дальше, спокойно, как врала матушке Агнессе про долги в две сотни. — Он не идёт к вашим дверям. Он обошёл дом. Он сейчас с северной стороны, там, где стена тоньше, я чувствую это отсюда. Вы поставили восьмерых лицом к дверям, а он войдёт им в спину.

Тишина в зале длится один удар сердца.

Потом Скейн говорит короткое, и четверо от дальних дверей срываются с мест и бегут через залу к северной стене, разворачиваясь на ходу, и двое из углов поворачиваются за ними, и вся ровная, выстроенная за день картина ломается, потому что восемь человек в один миг перестают смотреть в одну сторону.

Восемь смотрят туда, где никого нет.

И в этот самый миг у меня на запястье метка вспыхивает так, что я вскрикиваю в голос и сгибаюсь на стуле, зажимая руку.

А дальние двери разлетаются внутрь, вместе с косяком и куском стены.