Ортвин собирает свою Гильдию через неделю — и, как положено человеку, уверенному в своей силе, зовёт меня прямо туда.

Приглашение приходит вежливое, на хорошей бумаге: старшина Гильдии желает выслушать обвиняемую Хартвуд до слушания, дабы «по-отечески уладить недоразумение в купеческом кругу». Дамиан читает приглашение и мрачнеет.

— Это ловушка.

— Разумеется. — Я откладываю бумагу. — Он хочет посмотреть мне в глаза и понять, что я знаю. И заодно показать: он тут хозяин. Я пойду.

— Одна ты не пойдёшь.

— Одна и не выйдет. Приглашение на купеческий сход. Вы там будете белой вороной, ваша милость, лорд среди лавочников. Пусть. Мне сейчас полезнее, чтобы все видели, чьё крыло надо мной.

Сход собирается в гильдейском доме, в большой палате с длинным столом. Купцы, старшины помельче, стряпчие. Ортвин во главе — грузный, гладкий, с той спокойной сытостью, что бывает у людей, давно переставших бояться. Он встречает меня с улыбкой, усаживает, велит подать вина. Играет доброго старшину, который жалеет запутавшуюся девочку.

А в углу, у окна, стоит человек, которого я не звала и не ждала. Молодой, дорого одетый, с ленивой красотой в лице. Он смотрит на меня так, как смотрят на товар, который решают, брать или нет.

— Барон Кейд, — представляет его Ортвин с удовольствием. — Друг Гильдии и, смею надеяться, скоро — друг госпожи Хартвуд.

Кейд отделяется от окна и подходит. Кланяется мне ниже, чем стоило бы кланяться обвиняемой, и берёт мою руку прежде, чем я успеваю её убрать.

— Наслышан, — говорит он. — Дочь Ансельма Хартвуда, живая и прекрасная, наперекор всем слухам. Вдова Северина только о вас и говорит. По-родственному беспокоится о вашей судьбе.

По-родственному. Вот, значит, откуда ветер. Северина не просто мстит через Гильдию. Северина сватает. Выдать меня за барона — и всё решается разом: у обвиняемой появляется знатный муж, который «по доброте» берёт на себя её дела, её долги, её лавку. Замужняя жена не ведёт тяжбу сама, за неё говорит муж. Меня хотят не повесить. Меня хотят надеть на палец Кейду, как перстень, и через этот перстень прибрать всё, что я отбила.

Я мягко тяну руку из его пальцев. Он держит на миг дольше, чем нужно, и отпускает с улыбкой.

— Барон, я под судом, — говорю ровно. — Дурная партия для знатного человека.

— Суд — недоразумение, которое уладится. — Он улыбается шире. — А хорошая жена под рукой мужа неуязвима для недоразумений. Подумайте, госпожа Хартвуд. Я умею быть щедрым к тем, кто мне дорог.

Он говорит это, глядя мне в лицо, и я слышу за красивыми словами всё то же, что слышала от Агнессы про тёплую комнату. Заботу, под которую хорошо не просыпаться.

И тут между нами встаёт Дамиан.

Он не говорит ни слова. Просто делает шаг и оказывается между мной и Кейдом, спиной ко мне, лицом к барону, и от него катится тот холод, от которого в жаркой палате разом стихают разговоры. Кейд, надо отдать ему должное, не отступает. Задирает голову, смотрит на дракона снизу вверх.

— Лорд Вардис. Не знал, что вы теперь опекаете купеческих дочерей.

— Госпожа Хартвуд — свидетельница по моему делу против дома Скейнов, — говорит Дамиан. Голос ровный, и оттого страшный. — До суда она под моей рукой. Всякий, кто тронет её, тронет меня. Передайте это тем, кто вас прислал, барон. Дословно.

В палате очень тихо. Ортвин перестаёт улыбаться. Кейд держит лицо, но я вижу, как у него дёргается кадык.

— Я всего лишь предложил руку и сердце, — говорит он с деланой лёгкостью. — Не знал, что на неё уже кто-то… наложил лапу.

— Теперь знаете.

Кейд отступает — красиво, будто сам так решил, — и уходит к окну. Ортвин быстро сворачивает сход, наговорив пустых слов про то, что «недоразумение уладится по-семейному». Меня отпускают.

За дверью гильдейского дома, на улице, Дамиан наконец оборачивается ко мне. И я вижу, что холод в нём никуда не делся, только теперь он направлен не на Кейда.

— Ты позволила ему держать твою руку.

— Я не позволяла, ваша милость. Он взял. — Я останавливаюсь. — И вы напрасно. «Наложил лапу» — теперь это разнесут по всему городу. Что дракон Вардис не свидетельницу бережёт, а женщину стережёт. Скейну только того и надо: увидеть, что вы за меня держитесь не по делу.

Он молчит. Потом произносит глухо:

— Я знаю. Не сдержался.

И это простое, тяжёлое «не сдержался» стоит между нами дольше, чем стоял бы любой другой ответ.

Ночью я возвращаюсь к тому, ради чего вообще держусь за жизнь, — к книгам Дамиана. Пожар сжёг почти всё, что я собрала, но не мою память, а я, садясь за чужой счёт, запоминаю его лучше, чем своё лицо в зеркале.

Я свожу заново утечку по дому Вардиса. Виго мёртв, крот, которого я вычислила, лежит в земле, — но дом всё равно течёт. Скейн по-прежнему знает цены Дамиана раньше казны. Значит, Виго был не один. Значит, в Соляном Пределе остался ещё кто-то, кто и сейчас пишет Скейну под руку.

Я раскладываю то немногое, что уцелело, и то, что помню наизусть, и ищу не вора — вор нашёлся бы легко. Ищу человека, который знал всё то, что знал Виго, и знает до сих пор. Кто был при Дамиане в те же годы. Кто имел доступ к откупным грамотам, к дорожным книгам, к печати. Кого дракон подпускает к себе близко и сейчас, после Кресса, после Виго, — так близко, что и не проверяет.

Столбец получается короткий. Совсем короткий. И в самом низу его стоит имя, от которого я долго сижу неподвижно.

Наутро я иду к Дамиану и кладу перед ним этот столбец.

— Ваша милость. Крот в доме не умер вместе с Виго. Он жив и пишет Скейну до сих пор. — Я гляжу ему в лицо, потому что то, что скажу, надо говорить в лицо. — И это тот, кому вы верите больше всех оставшихся. Тот, кто был при вас всю жизнь. Кто открыл мне первые книги в первый день, помните? Кто носит ключи от всего дома после Кресса.

Дамиан смотрит на имя в самом низу столбца. Лицо у него не меняется, и от этой неподвижности мне холоднее, чем от крика.

Ханна.

— Нет, — говорит он наконец. Тихо. — Ханна нянчила меня. Ханна осталась, когда сбежали все. Ты ошиблась, Талия.

— Может быть. — Я не отвожу глаз. — Я и про Виго так говорила: может быть. Помните, чем кончилось? Я не прошу верить. Я прошу проверить. Тем же способом. Дать ей солгать — и посмотреть, куда пойдёт ложь.

Он долго молчит. Я вижу, чего ему стоит не смахнуть мой столбец со стола вместе со мной. Двадцать лет он терял всех: родителей, слуг, Кресса, Виго. Осталась одна старуха, что зовёт его деточкой и носит ему горячее. И вот я кладу ему на стол и её.

— Если ты ошиблась, — говорит он наконец, и голос садится, — я тебе этого не прощу.

— Если я ошиблась, ваша милость, я первая буду рада. — Голос у меня тоже не тот. — Ханна ко мне добра. Она единственная в том доме сказала мне доброе слово. Думаете, мне легко писать её имя?

Он поднимает на меня глаза, и что-то в них меняется — не смягчается, а будто трескается лёд.

— Как проверить.

Я объясняю. Мы пустим слух — только для Ханны, для неё одной. Что настоящие книги дома Хартвудов, те, за которыми охотится Скейн, спрятаны в столице у надёжного человека и будут предъявлены на суде. Место назовём ложное. Если Ханна чиста — ничего не случится. Если нет — Скейн пришлёт людей туда, где книг нет. И тогда мы возьмём его руку на пустом месте, не потеряв ни книг, ни Юста.

— Ты используешь мои же книги как приманку, — говорит Дамиан.

— Ложное место, ваша милость. Настоящие книги знает только Юст, и он молчит. Я рискую не книгами. Я рискую тем, что вы возненавидите меня, если Ханна пойдёт к Скейну. — Я собираю бумаги. — Но это дешевле, чем если она и дальше будет писать ему под руку, а вы будете думать, что в доме уже чисто.

Он соглашается. Молча, одним кивком, как соглашаются на операцию, которая либо вылечит, либо убьёт.

Слух я роняю на другой день — при Ханне, будто в разговоре с Дамианом, вполголоса, так, чтобы она услышала, разливая нам горячее. Что книги в столице, у стряпчего, на такой-то улице, и предъявим мы их на суде, и тогда вдове с её печатью конец. Ханна не вздрагивает, не меняется в лице. Ставит миски, подливает, желает доброй ночи и уходит, шаркая, — старая, согнутая, добрая.

Я почти надеюсь, что ошиблась.

На третью ночь человек Дамиана, посаженный караулить у той ложной улицы, приносит весть. К дому стряпчего, где нет и не было никаких книг, приходили. Двое, тихо, под утро. Осмотрели, попробовали замок, ушли ни с чем. А послал их — караульный проследил до самой конторы — торговый дом Кальбеков.

Кальбеки. Скейн.

Я стою с этой вестью в руках и не чувствую никакого торжества. Только тяжесть. Где-то в комнате рядом Дамиан сейчас узнаёт то же, что и я: старуха, что вынесла его ребёнком не из огня, так из пустого дома, что кормила его горячим, когда сбежали все, — все эти годы держала руку Скейна на его горле. И скармливала этой руке каждый его шаг.

Дверь открывается. Дамиан стоит на пороге, и лицо у него такое, какого я ещё не видела. Не ярость. Не лёд. Что-то куда хуже.

— Она сейчас понесла это дальше, — говорит он глухо. — Мой человек её ведёт. Пойдём. Ты была права. И, Талия… — Он смотрит на меня, и в глазах у него стоит то, что он не умеет сказать словами. — Я обещал не простить, если ты ошиблась. Про то, что делать, если ты права, я не подумал.

Я иду за ним в темноту, и на душе у меня пусто и холодно.

Так падают последние стены. Сначала Виго, что вынес его из огня. Теперь Ханна, что вынянчила. Скейн отнимал у Дамиана не только дом и деньги. Он двадцать лет по одному отбирал у него всех, кому тот мог верить, — чтобы в нужный день дракон остался совсем один и его можно было взять голыми руками.

Одного Скейн не досчитал. Рядом с драконом теперь стою я. А меня в его книгах давно уже нет.