В столицу едем шесть дней.

Метка не болит. Она просто есть — тёмный след на запястье, к которому я всё время возвращаюсь пальцами сквозь рукав. Когда Дамиан рядом, я об этом не думаю. Когда он уезжает вперёд, к дозорным, что-то под кожей натягивается и тянет туда, за ним. Я прячу руку в рукав глубже.

Он держится так, будто той ночи в переходе не было. Меняет лошадей, ставит дозоры, ночует у другого костра. Со мной говорит про заставы и подорожные. За шесть дней он ни разу не назвал меня по имени и ни разу не подъехал ближе, чем на два корпуса. Я держусь так же. Мы оба хорошо умеем делать вид.

На первом ночлеге я лежу без сна и слушаю, как воет ветер в трубе постоялого двора. На втором меня будит собственная рука: во сне я стянула рукав и прижала метку к груди, как прижимают ушибленное место. На третий день Дамиан надолго уходит вперёд с разъездом, а я остаюсь среди чужих людей, и нитка натягивается так, что делается тяжело дышать. К вечеру, когда он возвращается, я ловлю себя на том, что встаю ему навстречу прежде, чем успеваю подумать. Он это видит. Отворачивается первым.

На четвёртый я уже знаю все его повадки. Как он трогает шрам на костяшке, когда думает. Как встаёт до света и обходит лошадей сам, не доверяя конюхам. Как ест мало и быстро, будто по привычке не задерживаться за столом. Я запоминаю всё это против воли.

На пятую ночь я не выдерживаю.

Мы одни у костра, остальные спят. Дамиан подбрасывает ветку, смотрит, как она занимается.

— Давайте условимся, — говорю я. — Пока не мешает. Я не стану вашей женой во владении.

Ветка трещит. Он не поднимает глаз.

— Откуда эти слова.

— В Обители наверху жила женщина. Сольвейг. Её кто-то когда-то взял себе — по метке, по любви, неважно. Я видела её один раз. Чистое платье, причёсана, кормили с ложки. Она качалась на кровати и пела без слов. — Я подтягиваю колени к груди. — Вот что такое жена во владении. Когда о тебе заботятся, а спросить забывают.

Он молчит. Огонь ложится ему на скулу, на расстёгнутый ворот, на руку с меткой, которую он держит на колене ладонью вниз — как я свою.

— Мой отец так держал мать, — говорит он наконец. — За стены не выпускал. Берёг. — Он обламывает следующую ветку. — Она умерла раньше пожара. Просто внутри.

Он бросает обломки в огонь.

— Значит, ни владения, — говорю.

— Ни клетки. — Он смотрит на меня через костёр, впервые за пять дней прямо. — Только дело. Общий враг и общий счёт.

— Это я умею.

Уголок его рта дёргается.

— Знаю. За то и купил.

Он ложится, отвернувшись к огню. Я долго сижу, обхватив колени, и слушаю, как он не спит.

На шестой день, у последней заставы перед столицей, нас останавливают.

Застава большая, с досмотром: война контрактов войной, а пошлину со всех, кто въезжает торговать, корона берёт исправно. Стражник в потёртом кафтане переписывает проезжих в книгу, лениво, через слово зевая. Дамиан подаёт подорожную. Стражник ведёт пальцем по строчкам, шевелит губами — и вдруг перестаёт зевать.

— Хартвуд, — читает он. — Талия, дочь Ансельма. — Он поднимает на меня глаза, уже не сонные. — А ну-ка постой. Про эту фамилию нам с утра бумага пришла. Особая.

Я сижу в седле прямо и смотрю поверх его головы, будто мне всё равно, а сама считаю: сколько шагов до леса, сколько людей на заставе, успею ли. Не успею. Их шестеро, а в руках у меня ничего, и за спиной у стражника уже другой тянется к рогу — трубить.

Дамиан не двигается с места. Только меняется голос — становится ниже, тяжелее, и слова падают в стражника, как камни в колодец.

— Бумага пришла на обвиняемую, которую надлежит доставить в Торговую палату, — говорит он. — Живой и в срок. Я и есть тот, кто её доставляет. Лорд Дамиан Вардис, Дракон Соляного Предела. Хочешь протрубить в рог и объяснить потом старшине Ортвину, отчего ты задержал его свидетельницу на заставе и сорвал слушание, — труби.

Стражник смотрит на него снизу вверх, и я вижу, как до него доходит: перед ним не купец. Перчатка на руке Дамиана, что лежит на луке седла, чуть сжимается, и по коже под ней на миг проступает что-то тёмное, чешуйчатое, и тут же гаснет. Рука у стражника с рогом опускается сама собой.

— Так это… при вас она, ваша милость. — Он захлопывает книгу. — Тогда чего ж. Проезжайте. Мы ничего.

Мы трогаем шагом, мимо шлагбаума, мимо расступившихся людей. Я жду, пока застава скроется за поворотом, и только тогда позволяю себе выдохнуть.

— Спасибо, — говорю тихо.

— Не благодари. — Дамиан смотрит вперёд, на дорогу. — Ты видела, как это было. Одно моё слово — и вся застава уже знает, что дочь Ансельма Хартвуда жива и едет в столицу под рукой дракона. К ночи это будет на трёх постоялых дворах. К утру — у Скейна. Я тебя не спрятал. Я тебя показал.

Я молчу, потому что он прав. За то, что меня не заковали на заставе, заплачено вперёд — и заплачено тем, что теперь весь тракт знает, где я и с кем. Ещё одна строка. Их у меня уже целая книга.

Столица встречает шумом и запахом, от которого я отвыкла, — дым, рыба, кожа, деньги. Я родилась в таком городе. Тот был меньше и добрее, и в том городе меня знали по отцовской вывеске. Здесь я никто. Здесь у Скейна на каждом углу свои уши, и я вжимаю подбородок в платок всякий раз, как мимо проходит человек, что смотрит на меня на полвзгляда дольше, чем нужно.

Своего дома у Дамиана здесь нет, старый продали ещё при отце. Нас селят в наёмных комнатах при купеческом подворье, тесных и дорогих. Дамиан отсчитывает хозяину серебро, не торгуясь, и я смотрю, как убывает кошель. Он ловит мой взгляд и убирает кошель за пазуху.

— Не считай, — говорит.

— Поздно, ваша милость. Уже посчитала.

Комнат две, разделённых тонкой стеной, и одна дверь на две. Дамиан обходит их первым, заглядывает в окно, проверяет засов, только потом впускает меня. У окна он стоит дольше, чем нужно: смотрит вниз, во двор, запоминает, кто входит и выходит. Я уже знаю этот его взгляд. Так он глядел на собственный двор в Соляном Пределе, когда искал, откуда придёт нож.

Грамоту я перечитываю в тот же вечер, слово за словом. Один раз, второй. К третьему разу руки уже не дрожат.

Меня, Талию Хартвуд, обвиняют в подлоге и хищении из дома «Хартвуд и дочь». В том, что я — ещё до пострига, пока жила в отчем доме, — переписывала счета, уводила товар, присваивала деньги и тем разорила дело. Всё, что сделала Северина, здесь переложено на меня. Бедная вдова, разбирая руины, будто бы только теперь дозналась, кто пустил дом прахом: порочная падчерица, которую по доброте отправили в святую обитель замаливать грех.

Я кладу грамоту на стол лицом вниз.

— Они ждут, что я стану оправдываться, — говорю. — Доказывать, что не крала. Этого нельзя доказать, на то и расчёт. Пока оправдываюсь — виновна.

Дамиан стоит у окна, спиной ко мне.

— И что ты будешь делать.

— То, что вы сделали бы с Крессом, не будь меня. — Я переворачиваю грамоту чистой стороной вверх, разглаживаю ладонью. — Не защищаться. Нападать. Снять с себя чужое воровство можно одним способом — доказать настоящее. Не «Талия не крала», а «крала Северина. Вот суммы. Вот куда ушли деньги». Тогда обвинение падает на того, кто его подал.

— У тебя нет этих бумаг.

— Пока нет. Но я выросла в этом доме. Я знаю, где отец держал вторые книги, знаю его людей, знаю, кто из старых приказчиков не продался бы Северине и за тройное жалованье. — Я поворачиваюсь к нему. — Мне нужно в город. Не под замок в этих комнатах. Вы обещали.

Он оборачивается. Смотрит на мою руку с меткой, потом мне в лицо. Я вижу, чего ему стоит не сказать «нет».

— Двое моих людей при тебе всегда, — говорит он. — Возвращаешься до темноты. — Он делает паузу. — Это не клетка. Это осада. В осаде и вольные ходят по стене с оглядкой.

— По стене я согласна. Лишь бы не в подвале.

Он подходит. Я задираю голову — иначе с ним нельзя. От него тянет тем самым, грозой и жаром, и след на моём запястье теплеет. Я вижу по его глазам, что он это чувствует. Он не касается меня. Только поднимает руку, будто хочет поправить сползший с моего плеча платок, — и роняет её на полдороге.

— Пока ты доказываешь их вину, они доказывают твою смерть, — говорит он тихо. — Им проще, чтобы обвиняемая не дожила до суда, чем чтобы заговорила в зале.

— Меня уже один раз объявили мёртвой раньше срока. — Я смотрю ему в лицо. — С тех пор не люблю умирать по чужому расписанию.

Что-то проходит по его лицу. Он отступает первым.

— Спи, — говорит он от двери в соседнюю комнату. — Завтра начнёшь.

Стена между комнатами тонкая. Я гашу свечу, ложусь и слушаю, как он там ходит из угла в угол — до окна, назад, до окна, назад. Один раз шаги замирают у самой стены, с той стороны, где моя постель, и стоят так долго, что я перестаю дышать. Потом отходят. Я лежу в темноте, считаю не мешки и не деньги, а его шаги, и сбиваюсь, и считаю снова, пока не сбиваюсь уже во сне.