К утру от кладовой остаётся мокрое чёрное пятно и запах гари, который не выветрится из замка ещё неделю. Я не ложилась. Сижу в кабинете, завернувшись в драконий плащ, который так и не отдала, и разбираю то немногое, что уцелело. Уцелело мало. Но у меня есть книга с подтёртой датой, есть выписка, зашитая в подкладку платья, и есть кое-что дороже пепла: теперь я точно знаю, что нужный мне человек — в доме.

Пожар — это тоже цифра, если правильно на него посмотреть. Я и смотрю.

Кто знал, что я в ту ночь работаю в кладовой? Не весь дом. Я перебираю вчерашний день по часам, как перебирала бы приход по строкам.

Днём я обмолвилась Ханне, что вечером спущусь к старым книгам, но Ханне это ни к чему, ей меня жечь не за что. Знал Дамиан — только жечь собственный дом с единственной находкой внутри дракону нет смысла.

И знал ещё один человек: тот, кто под вечер принёс мне ключ от кладовой и не забрал обратно. Ключ сгорел в скобе двери, которой меня заперли.

Ключ принёс Виго.

Капитан стражи, правая рука Дамиана с тех пор, как не стало Кресса. Человек, которому дракон доверяет ключи от всего дома и собственную спину в придачу. Я помню, как вечером он подал мне этот ключ, без единого лишнего слова, и как посмотрел — на секунду дольше, чем нужно, чтобы просто отдать железку.

Может, я это придумываю. На одном взгляде человека не повесишь. Поэтому я делаю то, что умею, — считаю дальше. Клин в скобу мог вбить только тот, у кого была свободная минута в том крыле и кого там не удивились бы увидеть.

Свет в переходе, чтобы дым заметили не сразу, гасит тот, кто отвечает за ночную стражу. А ещё этой ночью кто-то увёл двоих часовых с нижнего поста «проверить конюшни». Я спрашиваю про это утром, будто между прочим, и мне отвечают: капитан Виго.

Строка за строкой ложатся в один столбец. Столбец получается короткий и очень некрасивый.

Прежде чем пустить слух, я делаю ещё одно — потому что нельзя ставить приманку, не проверив, крепко ли держится собственная спина. Весь следующий день я хожу за Виго по пятам, тихо, не мозоля глаза. Смотрю, как он раздаёт ключи и обходит посты, как говорит со стражей. И вижу человека, которого в доме любят.

Молодые солдаты подтягиваются, когда он проходит, старые здороваются с ним за руку. Кухарка, я вижу, сунула ему лишний кусок пирога. Крота так не любят. Его сторонятся, даже не понимая почему, — нутро чует гниль раньше головы. А этого любят, и это хуже всего: если Виго предатель, то предатель, которого в доме прикроют и не дадут в обиду.

Против такого одних цифр мало. Догадками его не свалишь. Нужно поймать руку в капкане, чтобы даже те, кто его любит, увидели своими глазами.

Тем же вечером я иду к Ханне. Осторожно, издалека, будто просто болтаю от бессонницы, спрашиваю про тот давний пожар — тот, из которого Виго вынес маленького Дамиана. Ханна крестится, понижает голос. Пожар был двадцать лет назад, в ту ночь погибли старый лорд и госпожа, родители Дамиана, а мальчика вынес из огня молодой тогда Виго, обгорев сам.

С той поры дракон верит ему как себе. С той поры, добавляю я про себя, Виго знает про этот дом всё, и любую дверь в нём может открыть, и любую запереть. Удобная у крота вышла бы легенда — если он крот. Спасённое доверие стоит дороже купленного, а тратится так же.

Дамиан приходит, когда за окном совсем светло. Он тоже не спал, это видно по лицу и по тому, как ровно, слишком ровно он держится. Ночью он кого-то допрашивал, я слышала внизу голоса. Теперь ему нужно имя.

— Ну? — говорит он. — Ты сказала, его можно пересчитать. Считай.

— Могу назвать того, на кого сходится больше всего, ваша милость. — Я кладу перед ним свои столбцы: кто знал про кладовую, у кого был ключ, кого недосчитались ночью на посту. — Но сразу скажу: это ещё не доказательство. Это подозрение, пусть и крепкое. Повесите по нему человека — успокоите себя, а Скейн поставит на его место другого, и я начну сначала, только уже вслепую.

— Имя.

Я называю. Виго.

Что-то в лице Дамиана застывает. Он не хочет верить — так же, как не хотел верить, что свой правит его книги. Виго при нём двадцать лет. Виго вынес его мальчишкой из огня. А я кладу это имя ему на стол, как строку убытка.

— Ты ошибаешься, — говорит он, и голос делается опасным.

— Может быть, ваша милость. Потому и не прошу вешать. Прошу проверить.

Он молчит, и я чувствую, как в нём борются две вещи: двадцать лет доверия и моя арифметика.

— Как проверить?

— Дать ему солгать. — Я подаюсь вперёд, и усталость спадает с меня, как всегда, когда цифры выстраиваются в план. — Если Виго ваш, он честен, и ничего не случится, он даже не узнает, что его проверяли. Если Виго Скейнов, он передаст то, что я подложу, и Скейн на это клюнет. Мы пустим слух — только для Виго, для него одного, — что через неделю в Гронны едет ваш человек с новым прошением на откуп. Назовём и день, и цену. Ложные. Если Скейн снова окажется в казне на день раньше и с этой самой ценой, значит, узнал он её от Виго. И тогда у нас будет уже не одно подозрение. У нас будет Скейнова рука, накрытая прямо на приманке.

Дамиан долго молчит.

— А если он чист? — спрашивает наконец, тихо. — Если я двадцать лет знал его верным, а теперь по слову чужой девчонки стану проверять его, как вора?

— Тогда он ничего не заметит и останется верным. А сомневались только вы, и знать об этом будете только вы. Стыд — вещь дешёвая, ваша милость. Он обойдётся вам дешевле сгоревшего дома. И дешевле меня, если в следующий раз дверь заклинят удачнее.

Последнее вырывается само, и я тут же жалею. Он вскидывает на меня глаза, и в них что-то меняется.

— В следующий раз, — повторяет он ровно, — двери в моём доме будут открываться только наружу.

Он подходит, и я снова задираю голову, потому что иначе с ним нельзя. От него тянет холодом и жаром сразу, и запах гари мешается с грозой. Он смотрит на плащ, в который я закуталась, на мои перепачканные сажей руки, на то, как я всё-таки держу спину прямо, хотя не спала и чуть не сгорела.

— Ты должна была испугаться и сбежать, — говорит он. — Любой бы сбежал. А ты сидишь и считаешь того, кто тебя поджёг.

— Бежать мне некуда, ваша милость. — Я пожимаю плечами, и выходит устало, без всякой бравады. — И потом, я же говорила: страх я держу отдельно от дела. Иначе дела не сделать.

Он не отвечает. Просто стоит слишком близко, дольше, чем нужно, и я вдруг понимаю, что не отстраняюсь, хотя могла бы. Первым отступает он. Резко отстраняется и отворачиваетсся…

— Пускай слух, — говорит он уже от двери. — И, еще кое что, Талия. Из этого крыла без моего человека ни шагу. Хватит с меня уже одного пожара.

Вот она забота, во всей своей драконьей красе.

Я почти улыбаюсь, но улыбка выходит кривая: я слишком хорошо помню, чем кончилась прошлая ночь.

Слух я пускаю в тот же день. Роняю при Виго, будто обращаюсь к Ханне, что господин собирает прошение в Гронны и ждёт только писаря. На другой день «проговариваюсь» о дне выезда. На третий — о цене. Конечно же, ложной, которую мы с Дамианом выдумали до последнего гроша.

Виго слушает вполуха, кивает, занимается своими ключами и стражей, но лицо у него совершненно никак не меняется. Все такое же честное, открытое. Если он и играет, то явно лучше меня.

На четвёртую ночь я снова не сплю. Просто сижу у окна и караулю, как привыкла караулить рассвет. И, наконец, замечаю кое что странное!

Из малых ворот, что возле конюшен, выезжает всадник. Один, без факела, в кромешной темноте.

Я узнаю его посадку прежде, чем вижу его в лицо.

Виго.

Но едет он не в Гронны, они на западе, а он берет курс на восток, к Медным Трактам.

Так, Талия. Вот тебе и ответ, и стоил он всего одной одной бессонной ночи, а не сгоревшего дома. На приманку купились. А ты стой у окна, смотри ему вслед и считай: сколько у тебя времени, прежде чем он поймёт, что его обманули. И что он сделает с той, кто его так бессоветстно обманул.