Мира

Даже не верится, что мы вот так запросто вплетаемся в вечерний Бруклин, бродим, перемалывая в разговорах всё на свете. В основном, конечно, все темы сводятся к нашей мармеладке.

Пожалуй, только сейчас до меня доходит в полной мере: идущий в полуметре от меня Матвей — не просто друг моего старшего брата, воспитанник деда, любимчик матери и моя первая (и, как бы я ни отрицала, единственная по сей день) любовь.

В первую очередь Аристов — отец моей дочери.

Ух.

Внутри меня полнейшая неразбериха. Путаница. Душа — как та самая атласная лента, конец которой забыли обжечь и с силой дёрнули. Лента разлезлась, поползла бахромой, и обратно её уже не собрать.

Перевожу взгляд на замолчавшего Мо. Любуюсь его красивым профилем и хорошо сидящим костюмом. На мне высоченные шпильки, но даже на них я едва достаю до уровня его подбородка.

Я люблю Матвея. Люблю так сильно, что аж дышать больно. Но если раньше импульсивная, смелая балерина крутила батманы через всю жизнь без груза ответственности и переживаний о последствиях, то сейчас такую роскошь я себе позволить не могу.

Любить — люблю, а довериться не получается.

Аристов ведь не изменился ничуть. Нет, я, безусловно, польщена, что выбор в итоге пал в мою пользу. Но факт остаётся фактом: Матвей оставил свою девушку и уехал со мной ещё до того, как я вскрыла перед ним факт измены.

Тему интрижки Шона и Ингрид мы, к слову, больше не трогали. Она так и встала между нами невидимой ширмой, прожигая изнутри.

Матвей молчит, я тоже.

Может, в чём-то я и заблуждаюсь, и какие-то изменения в нём всё же есть? Во всяком случае, удивляет реакция Аристова на поступок Нельсон. Точнее — полное её отсутствие.

Его поведение царапает своей неуместной лёгкостью. Подмывает наброситься на него с вопросами. И я бы непременно так и поступила, не будь во всём этом замешан Миллер. Не помни я так отчётливо ситуацию с Савелием.

Шон не станет опускаться до дешёвых манипуляций и угроз. Он пойдёт законным маршрутом.

А я больше не та импульсивная дура с идеальным медиальным шпагатом в прыжке. Отца-зэка своему ребёнку я не желаю.

О последствиях теперь думаю в первую очередь.

— Всё в порядке? — он почёсывает левую щёку, на которую я слишком долго и пристально смотрю, витая в размышлениях.

— Тебе очень идёт классика, — говорю первое, что приходит в голову, смущаясь. — Всегда было жалко, что ты её не любишь.

Это чистая правда: бабочки и галстуки, по мнению Матвея, — удавки. А костюмы слишком тесные.

Матвей хмыкает и, достав из кармана брюк телефон, что-то в нём быстро вбивает, даже не глядя на меня.

— Ради такого повода можно и потерпеть, Бу, — лениво тянет он, пряча мобильник обратно в карман. На губах играет флегматичная, сытая ухмылка. — Вы, женщины, — существа манкие, до одури падкие на красивую обёртку. Стоит запечататься в дорогой смокинг, подкатить на крутой тачке и звякнуть правильными цацками, как вы уже готовы вешаться на шею. А внутрянка... Внутрянка никому нахер не нужна. Главное, чтобы картинка была глянцевой.

Матвей никогда не был мягким. Спустя годы о его цинизм можно разбиться насмерть.

— В таком виде соответствую стандартам твоего высшего общества?

Ударяюсь. Разбиваюсь. Всё ещё жива.

Ты в любом виде соответствуешь, дурачок.

Пока мы пересекали Бруклинский мост, я слишком глубоко увязла в попытках разгадать внезапное, противоестественное поведение Матвея и собственную метаморфозу желаний относительно этого мужчины.

Прощупывая границы дозволенного, даже не заметила, как над головой сомкнулись стальные кружева балок, а под ногами проплыла свинцовая гладь Ист-Ривер.

Мо из нашего совместного прошлого превратил бы в кровавое месиво любого смертника, посмевшего посягнуть на его собственность. Порой ревность моего неандертальца переходила все мыслимые границы.

Нет, это не мой Мо.

Этот — буквально искрится позитивной энергией.

Ко мне интереса не проявляет. Точно не как к женщине. Между нами царит чересчур дружеский вайб.

Относительно Нельсон Аристов транслирует что-то типа: «Ну изменила и изменила, пригласите следующую».

Его дурацкие шутки кажутся извращённым, закодированным посланием, которое я никак не могу взломать. То ли он действительно перерос повадки пещерных людей, то ли в его мире больше нет места чувствам и предательство любимой женщины вызывает лишь тонкий ироничный юмор.

Мы отмахали квартала четыре, когда до меня дошло: шпильки от «Версаче» хороши только для того, чтобы красиво стоять. Для пеших марш-бросков по Бруклину они пригодны примерно так же, как балетная пачка для восхождения на Эверест.

Но чем сильнее жгло ступни, тем упрямее я держала спину.

Назло боли.

Просто позволяла себе раствориться в моменте, ловя ноздрями душный замес из выхлопных газов, сырого портового воздуха и... свободы.

— Смотри, там людей битком. Где очередь — там всегда нормально кормят, — Матвей будто считал мой мышечный спазм.

На секунду горячая ладонь опалила поясницу, подталкивая меня к неоновой вывеске закусочной.

Контакты закоротило мгновенно.

Встряхнуло.

Волоски на теле вздыбились.

С тех пор как я увидела снимки, внутри меня поселились двое. Влюблённая малолетняя дура шестнадцати лет и взрослая, битая жизнью женщина. Они ведут войну за территорию.

Рациональная половина — та, что научилась виртуозно распознавать и стряхивать лапшу итальянской кухни с ушей, — пока удерживает позиции.

С трудом, но удерживает.

Скосив глаза на Аристова, уступает.

Радужка его глаз бешено, почти искристо сияет, затапливая меня тягучим молочным шоколадом.

До боли хочется зажмуриться. Проморгаться. Найти на теле скрытую кнопку перезагрузки, попросить случайного прохожего меня ущипнуть...

Или просто поддаться.

Раствориться.

Впасть в инсулиновую зависимость окончательно и безвозвратно.

Родной.

Тёплый.

Как же мне его не хватало все эти годы...

— Идём?

Киваю, позволяя завести себя в эпицентр толпы. В толкотне не замечаю, как моя рука тянется к его руке, переплетаясь с его пальцами.

Шестнадцатилетняя дурочка внутри всё больше укрепляется в своих правах на тело, дёргает за ниточки, управляя мной, как послушной марионеткой. С ума сойти — мы просто держимся за руки, обмениваемся короткими, шальными улыбками без стеснения.

Шон, наверное, уже с ума сходит.

Перед тем как намертво выключить телефон, я отправила ему короткое: «Прости, я не смогла».

Там, в театре, увидев его, идущего под руку с Ингрид, я почувствовала ядовитое желание закатить показательный скандал, швырнуть обручальное кольцо ему в лицо и гордо покинуть прайд навсегда.

Мы вовремя ретировались. Расставаться нужно красиво, не опускаясь до публичной грязи. Я выше этого, да и Миллеру ещё крутиться в этих кругах. Сохранить лицо важно.

Мы непременно выскажем друг другу всё, и, как бы тяжело ни было, я выдержу любые его обвинения. Но это будет завтра.

А сегодня — я не я и пребываю в другом измерении.

За годы в Штатах пришло чёткое понимание: обычным людям здесь, по большому счёту, плевать, кто ты и как выглядишь. Но прямо сейчас в бруклинской бургерной мы с Матвеем смотримся слишком вызывающе. Максимально инородно.

Посетители косятся на нас, как на сбежавших со съёмочной площадки голливудских звёзд: я — в кутюрном алом шёлке и жемчугах от «Тиффани», он — в своей порочно дорогой тройке.

Пока мы топчемся в очереди за холестериновой комой, спиной чувствую чей-то слишком пристальный взгляд.

От чужого нескрываемого интереса становится не по себе. Внутри даже успевает шевельнуться липкий страх из прошлой жизни.

Обнаружив источник, облегчённо выпускаю воздух.

Симпатичная девчонка, на вид чуть моложе меня, восхищённо смотрит на нас с неподдельным восторгом. Одета просто, но со вкусом: белоснежный структурированный жилет из плотного льна на голое тело, ультрамодные широкие шорты-бермуды и канонические белые «Конверсы». В руках — папки и недешёвый ноутбук, на плече — породистый, слегка потёртый кожаный рюкзак.

Студентка не из бедной семьи.

Её заворожённый, прикованный к моим туфлям взгляд вызывает невольную улыбку. Эта девчонка до безумия напоминает мне помощницу Кэрри из культового фильма о моде и любви...

Как же её звали, ту темнокожую красотку, которой Брэдшоу под Рождество подарила сумку от «Витон»? Лиза? Клариса? Кажется, Луиза.

Луиза из Сент-Луиса. Точно, она.

Ай, да бог с ним. Эта студентка в своих стильных «Конверсах» похожа на неё один в один — такой же горящий, влюблённый в моду взгляд.

Когда наши глаза встречаются, я улыбаюсь ей ещё шире.

— Красивые туфли, — вдохновлённо выдыхает она.

— А у тебя — клёвые кеды, — вежливо отзываюсь, чувствуя, как внутри просыпается шальной, давно забытый азарт.

Быстро прикинув на глаз размер, я иду ва-банк:

— Поменяемся?

В очереди за нами повисает осязаемая тишина.

Девчонка смотрит на меня как на сумасшедшую. Её поношенные «Олл Стар» в обмен на подиумные «Версаче» из последней коллекции?

Понимаю её сомнения. Всё выглядит либо как изощрённое издевательство высокомерной суки, либо как сделка века.

— Ты серьёзно? — почему-то переводит ошалелый взгляд с моих туфель на Матвея, который с ленивым интересом наблюдает за этим представлением.

— Абсолютно, — шутливо подмигиваю, возвращая к себе внимание. Хочу пошутить, что и парня готова поменять на ноут, но вовремя себя одёргиваю и собственническим жестом опираюсь на крепкое плечо Мо.

Рациональная часть меня капитулировала. Полностью сложила полномочия, вверив бразды правления маленькой дурочке с языком без костей.

— Час назад я узнала, что мой бывший жених изменил мне со своей бывшей, которая до этого спала с моим бывшим.

А этот мужчина... — киваю на Аристова, которому мы сгрузили на хранение наши вещи.

Моя исповедь перед Луизой из Сент-Луиса, которую, судя по бейджу на рюкзаке, зовут Ашари, льётся легко, на одном дыхании. Словно перед святым отцом.

— Он только что похитил меня из театра, от элитного пафоса, от которого сводит зубы. Мы собираемся устроить долгую пешую прогулку, поэтому удобная обувь мне жизненно необходима. К тому же... — бросаю взгляд на алый шёлк, купленный несостоявшимся мужем, — белые кеды идеально подходят к платью, тебе не кажется?

Мы с Ашари одновременно переводим глаза на Матвея.

Под нашим двойным прицелом Аристов лишь снисходительно закатывает глаза. Его ухмылка красноречивее любых слов.

Здесь и сейчас рядом с ним его Хуба-Буба.

Слегка оглушённая моим лавинным потоком откровений, Ашари скидывает кеды быстрее, чем я успеваю моргнуть.

Пара минут — и готово.

Я затягиваю шнурки, чувствуя невероятное облегчение. Будто вместе с одиннадцатисантиметровыми каблуками я сбросила с себя все обязательства, чужие ожидания и правильную, удушающую жизнь.

Плевать на цену туфель.

Плевать на абсурдность моего внешнего вида.

Я смотрю на свои ноги в кедах, потом пересчитываю глазами пуговицы на жилете Матвея.

Уголок его губ изгибается в хищной полуулыбке.

Забирая со стойки пакет с заказом, он хмыкает, оценивая мой новый сумасбродный аутфит.

В нашей прошлой жизни я регулярно выкидывала нечто подобное — сбегала из его квартиры в растянутых спортивках и на убойных шпильках, с разведёнными мной драмами на ровном месте и громкими хлопками дверью.

Нужно было видеть лица консьержей и жильцов премиального ЖК, где каждая ссора сопровождалась фейерверками и дифирамбами.

Кажется, Аристов сейчас крутит в голове ту же плёнку.

— Значит, это я похитил тебя у бывшего, от бывшей с бывшим? — низким бархатным шёпотом переспрашивает Мо, придерживая тяжёлую дверь.

Проскальзываю вперёд, цепляя кожей горячее мятное дыхание.

— А мне казалось, всё было с точностью до наоборот, Бу...

Арендованный Нельсоном «Додж» Матвей бросил в глухом переулке между заброшенными складами.

Из освещения здесь — только блёклый диск луны и едва живое, подмигивающее сияние неоновой вывески где-то за углом.

Но так даже лучше.

Не хочу, чтобы Аристов видел, насколько я в нём увязла.

Опять.

Вдалеке, за портовыми доками, открывается оглушительный вид на залив.

Огни Манхэттена на том берегу кажутся неоновыми декорациями к чужому, нереально кинематографичному фильму.

В ночной тиши есть только мы, резкий запах морской соли, мокрого асфальта и нашего общего безумия.

Расположившись поудобнее, устраиваем импровизированный ужин прямо на широком матовом капоте машины.

Я безжалостно впиваюсь зубами в жирный, исходящий паром и соком бургер.

Боже, как это вкусно.

Он кажется мне идеальнее любого деликатеса, который мне когда-либо подавали на изысканном фарфоре светских раутов.

Избавившись от лишних элементов одежды, Матвей ослабляет ворот рубашки на пару пуговиц и, закатив рукава по локоть, устраивается рядом.

Его обтянутое плотной тканью брюк колено прижимается к моему бедру, запуская мелкие разряды по всему телу.

Кожа к коже.

Даже через слои одежды.

Этот мимолётный тесный контакт врубает внутри меня мощный, первобытный заряд энергии, от которого перехватывает дыхание.

А ещё рядом сидит он... Его колено касается моего, вызывая прилив энергии сильнее, чем двойной эспрессо.

— Ты сказал, что собираешься домой... — от мысли о его скором отъезде под ложечкой начинает мерзко тянуть. — Надолго? И что ты имел в виду под порядком общения?

Матвей молча откладывает в сторону свой бургер, вытирает пальцы бумажной салфеткой.

Будто ему тоже разом перехотелось есть.

— Насовсем, Бу, — как ни в чём не бывало роняет он, пожимая плечами. — С Дэйвом мы не сработались. Вопросы с документами закрою за неделю, максимум две — и свободен, — заключает, внимательно изучая меня взглядом.

Щурится.

Всё же темнота — в плюс.

Хорошо, что он не видит моих слёз.

— Если честно, я в это партнёрство ввязался только ради того, чтобы тебя побесить. По итогу больше потерял, чем приобрёл. Да и дед твой... — улыбается, слышу это по интонации и тоже улыбаюсь. Тоже скучаю по дедушке. — Старик уже не тянет зал в одиночку. Я нужен ему там, в Москве...

— Здесь ты тоже нужен! — выпаливаю без запинки надломленным голосом.

Внутри всё вскипает. Хочется заорать на него, биться кулаками в широченную грудь, но я трачу последние силы на то, чтобы удержать барьер против слёз.

Они уже стоят в глазах, делая картинку мутной.

Голос усиливает дребезжание, выдавая меня с потрохами.

— Эмми... Она ведь привязалась к тебе. Нет, ты ничуть не изменился, Аристов. Наобещал золотые горы и вот так запросто сваливаешь! Бросаешь её.

Пытаюсь соскользнуть с капота, чтобы уйти.

Сбежать.

Спрятаться.

От него.

От себя.

От разрастающейся пустоты внутри.

Матвей перехватывает меня за талию, намертво прижимая к себе.

— Пусти. Я домой хочу.

— От дочери я не отказываюсь. Не бросаю. И более того — приложу все усилия, чтобы видеться с ней как можно чаще. Твоя истерика напрасна, если только...

— Только что? — злые слёзы выступают за край. Обессиленно дёргаюсь. Всё же колочу его по груди, не обращая внимания на больную руку, о которой не вспоминала до этого момента.

— Если только ты не подменяешь понятия, маленькая. — Зафиксировав мой подбородок, он запрокидывает мне голову. Лунные зайчики мерцают на моём лице, отражаясь во влажных дорожках. — Признайся, Бу, дело ведь вовсе не в Разбойнице. Ты не хочешь меня отпускать?!