В этой квартире слишком много воздуха, да и комнат тоже. Огромный пустой аквариум на троих. Но сейчас именно он — мой единственный легальный пропуск в мир, где я всё ещё могу называться человеком.

Моя «Жвачка» и моя «Мармеладка» под одной крышей. Моя персональная доза глюкозы, за которую я готов продать душу.

Словно маленький островок в океане, на кровати кингсайз-размера расположилась Эмми. Она сидит, поджав под себя колени, перебирая флакончики и ватные диски своими крохотными пальчиками.

Замедляю шаг, впитывая картинку. Эта мелкая разбойница за пару месяцев вывернула меня наизнанку, перевернув всю мою жизнь. Прятала мои кроссовки в духовку, пачкала футболки, чтобы я не мог уйти, пока они сохнут... Забавная. Она ещё не знает про существование сушильных машин. Она просто хочет, чтобы я остался рядом подольше. И я остаюсь. Сегодня в планах долгожданная ночёвка, которую я ей обещал.

— Ложись, папуль. Тебе сильно больно, да? — подпрыгивая на кровати, смотрит сияющими от восторга глазами.

— Нет, малышка. Совсем не больно, — вру, выплевывая застревающую в горле ложь. — Просто я чертовски устал. Нас что, все бросили?

— Не-е-е, — она смешно машет ладошками, косички фейерверком взлетают вверх. — Ли уехал работать, мама злится. Она ушла за пиццей и «Нью-Йорком». Я обожаю «Нью-Йорк», хочешь, я буду тебя кормить?

Оседая на край кровати, ощущаю какой-то безумный прилив тепла, несмотря на воющее от усталости тело.

— Шутишь? Конечно, хочу. Чем я заслужил такую заботливую дочь? — ломаю голос, корчу рожицу, делаю всё, лишь бы Эмми продолжала так же звонко заливаться колокольчиком.

— А мазать когда будем? Я хотела ийодом! — картавит она, старательно выговаривая буквы. Я заметил, что иногда разбойница смущается и начинает ломать слова, иногда глотая буквы. — Чтобы палотькой нарисовать тебе звёздочку там, где ванка.

Хохочу, представляя звезду промеж бровей. Именно её мне как раз для полного комплекта не хватает. Но при виде серьёзного лица юного хирурга, щедро заливающего вату едко пахнущим антисептиком, послушно устраиваюсь поудобнее и замолкаю, отдаваясь всецело в распоряжение величайшего профессора медицины.

Поддерживая игру в больницу, шиплю и айкаю, ощутив лёгкое покалывание от контакта холодного раствора с открытой раной.

В роль вживаюсь слишком идеально. Перепуганная Эмми вздрагивает и, еле шевеля губами, интересуется:

— Щиплет, да? Я подую щас!

Набрав полную грудь воздуха, раздувает щёки и начинает дуть со всех сил.

Меня накрывает безумной нежностью, которой я не чувствовал никогда. Это новое чувство — острое, чистое, пугающее, абсолютно непривычное.

Я привык к боли, ярости, а тут — дыхание четырёхлетней девочки, снимающее боль и, по ощущениям, отёки лучше любого льда в комбинации с магнитами.

— Что смотреть будем, придумала?

Мотает головой, не прекращая обдувать.

— Тогда выбираю я?

Получив согласие, быстро вбиваю название мульта в поиске. Пальцы едва слушаются. «Клац-клац» по кнопкам. Я не видел его целую вечность. С тех самых пор, когда был по-настоящему счастлив.

На экране дёргается знакомая заставка. Прыгающая лампа в стотысячный раз впечатывает букву в титры.

Эмми, закончив свой «докторский» ритуал, аккуратно пакует бинты и флаконы в кейс. Маленькая серьёзная копия женщины, которая меня уничтожила.

— Держи, папуль. Мама сказала сделать тебе воду, чтобы ты быстрее поправился.

Плевать ей, как же.

Те, кому плевать, не парятся о таких нюансах, как восстановление баланса в организме после клетки. Вот я, например, взахлёб потребляю литрами лимонно-медовую смесь.

Плюс мне кажется, нормальные люди не хранят в памяти предпочтения безразличных им людей. Однако Мечникова не задумываясь заказала для меня десерт и пепперони.

Слишком много суеты выходит для той, кому всё равно. Однако едва ли Мирослава нормальный человек.

Мы оба были пассивно ненормальными идиотами, умело скрывающими диагнозы.

Выпиваю воду в несколько глотков, чувствуя прокатывающуюся по горлу дерущую сладость.

Визг испуганного ребёнка из динамиков телевизора разрезает тишину.

В комнату входит удерживающая в руках башню из коробок с пиццей и прочим фастфудом Мира.

— Что там? — дёргаю подбородком.

На самой крафтовой вершине стоит белый пакет с синим крестом. Фокусируюсь на аптечном знаке синего цвета.

— Мазь от гематом. У нас нет ничего подобного, пришлось заказать, — фыркает, отводя глаза в бок.

Вот. Именно так и поступают все безразличные.

На мою улыбку она начинает ворчать и беситься, о чём говорят её резкие движения.

Узнаю в ней свои повадки. Сама того не подозревая, Мира переняла мою мимику и привычки, которыми пользуется на постоянной основе.

Этот факт веселит меня в двойном объёме.

Раньше меня это раздражало, а сейчас... Сейчас это кажется до боли милым.

Кажется, только сейчас Мира обращает внимание на экран с корпорацией. Её брови мгновенно сходятся у переносицы.

Вижу — моя идея ей не по душе.

Ей вообще мало что нравится, если это исходит от меня.

Но у меня есть секретное оружие. Дочь, которая в моей команде от и до, чем я, как последняя сволочь, пользуюсь на всю катушку.

— Ну что, дальше мазаться будем? — радостно скачет, вытряхивая тюбик из пакета, Эмми.

Мира притормаживает её, расставляя еду на краю кровати, а после сама берёт в руки тюбик, вскрывает упаковку, знакомится с аннотацией.

Слежу за каждым её жестом, за взглядом, падающим на мой торс. Она долго разглядывает кроваво-лиловый фронт работ. Сглатывает, поднимаясь выше.

Прямой удар в грудь — там снова решето.

Глаза в глаза.

А за грудиной, через дыры, тонкими струйками вытекает вся моя гордость.

Обидно, сука.

Столько лет я выходил из клетки в пустоту, не зная, что может быть вот так.

Жвачка с разбойницей в четыре руки начинают растирать прохладный гель по моей коже.

Тонкие пальцы Бу и крошечные ладошки Эмми.

Я никогда в жизни не получал столько заботы.

В голове мелькает безумная мысль: «Может, задержаться в спорте? Ещё пару раз подставиться под каток ради лечения "ол инклюзив"?»

Тут же гашу эту искру.

Мне нужно быть целым.

Для них.

Пока есть такая возможность, впиваюсь взглядом в её профиль.

Металлическая заколка, едва сдерживающая густую непокорную копну волос. Резкий взмах головы — и узел рассыплется.

Растянутый ворот обнажает длинную шею и острые, почти прозрачные ключицы.

Ниже — узкая полоска бархатной кожи на талии.

Я медленно облизываю пересохшие губы. Мне кажется, я до сих пор чувствую её вкус.

Такую кожу хочется не просто трогать — её хочется исцелять поцелуями, дуть на неё, ласкать.

Один неосторожный жест, одно лишнее усилие — и останутся багровые тени.

Она слишком хрупкая для моих рук.

Запястья... Тонкие, почти детские.

Одно перетянуто фиксатором.

Дурочка.

У меня в ушах до сих пор стоит хруст, от которого сердце пропустило удар.

Как не сломала?

Сейчас она улыбается.

Лицо расслаблено, черты мягкие, текучие — она всегда такая, когда рядом Эмми.

Но стоит ей повернуть голову в мою сторону, как щёлкает невидимый замок.

Замкнутая. Чужая.

А мне до смерти хочется, чтобы эта улыбка предназначалась мне.

Чтобы как раньше.

Теперь я знаю цену этой нежности.

Опыт — паршивый учитель, но доходчивый.

Я резко прихожу в себя, упираясь локтями в матрас.

В комнате полумрак, пустые коробки исчезли, телевизор чернеет немым зеркалом.

Не заметил, как вырубился.

Последний отпечаток на сетчатке: Салли и Майк прыгают из двери в дверь, вот-вот должен был начаться эпизод с Йети.

Помню, как повернул голову — на мирно спящую разбойницу, застывшую перед экраном Миру.

Сытый и пьяный от своего внезапного счастья, я и провалился в темноту.

Сейчас в комнате тихо.

Только ровное дыхание дочери и запах её сна.

Сажусь, игнорируя протестующий стон рёбер.

Миры в комнате нет.

Каждый шаг — как детонация.

Боль прошивает суставы, выкручивает кости калёными щипцами.

Принимаю пытку, заставляю кусок избитого мяса двигаться.

Едва дыша, поправляю одеяло на разбойнице и вываливаюсь из спальни.

На первом этаже мерцает тусклый свет.

Голоса.

Смесь русского и английского, рваные интонации, накаляющие воздух.

— Прекрати, пожалуйста. Вы собирались отдыхать, ты что от меня хочешь?

Я сползаю по ступеням.

На полпути тело окончательно превращается в чугун, приходится сесть прямо на лестницу.

Дыхание свистит.

В двадцати метрах, у панорамного окна, застыла Мира.

Одна рука перехватывает рёбра под грудью, в ладони зажат бокал с вином.

Вторая — та самая, в фиксаторе, — прижимает к уху телефон.

— Мне тоже неприятно приходить и заставать Нельсон в твоём кабинете... — Пауза. Глоток. Спускающаяся по спине волна напряжения. — Да какая разница! Матвей тоже просто мой друг... и он отец Эмми. Шон, перестань. Они спят. Ему сильно досталось.

Слышать это «просто мой друг» оказывается весьма неприятно и даже болезненно.

Но то, как она защищает меня перед «Костюмом», вливает в меня новую порцию надежды.

— Блин, Шон! Нет, это ты послушай! То, что Ингрид старалась, — молодец, но она совсем девчонка. Она эту вечеринку для себя устроила, а не для него... Да при чём тут неуважение к Дейву? Я тебя не узнаю. Матвей всё это не любит. Он воду до рта донести не в состоянии! Ваша Нельсон — тупорылая дура, сама виновата. Номер в «Плазе» для чего? Он, по-вашему, терминатор? Где ваша человечность...

Я криво усмехаюсь в темноту.

Моя Бубу.

Моя маленькая воительница.

Готова загрызть за меня любого, даже женишка.

— Нет, приезжать не нужно. Я сказала — нет. Хорошо, завтра утром на нашем месте? Шон! Ну хватит. И тебе...

Рука соскальзывает вдоль тела, телефон исчезает в кармане широких брюк, а стекло перед её лицом мутнеет.

Медленно поднимаюсь, переставляя непослушные ноги, сокращаю дистанцию, разглядывая узоры, которые она рисует на запотевшем стекле.

Тело — чужое, непослушное. Иду будто по колено в густом бетоне.

Когда до неё остаётся меньше трёх шагов, она подбирается всем телом, превращаясь в натянутую струну.

Замираю, не решаясь коснуться.

Боюсь разрушить обоих этим резонансом.