Моя проявленная инициатива возымела успех.
Первым к порогу со своим багажом направился управляющий. У него был такой вид, будто его не уволили сегодня за профессиональную небрежность, а он собрался в отпуск по собственному желанию.
Но затем наступил черед жандарма, который спокойно предложил ему открыть саквояж. На лице бывшего работника напыщенное спокойствие сменилось сначала недоумением, а затем тревогой, которая быстро переросла в панику.
Я наблюдала, как полицейский с непроницаемым взглядом открыл сумку управляющего и методично стал осматривать содержимое. Сначала бумаги, одежда, а затем — пачка банкнот, толстая и плотная…
Пересчитав их быстро, без эмоций, служака произнес ровным голосом:
— Здесь сумма, примерно вдвое превышающая ваше годовое жалованье согласно вашим же документам. У вас есть что сказать по этому поводу?
Лицо мужчины стало белым, как бумага. Он пытался что-то объяснить, но слова превращались в бессвязное бормотание.
Это не были просто «найденные деньги», это был факт, доказывающий его скрытую, подлую неблагодарность.
Затем горничная, в багаже которой нашлась небольшая шкатулка со старинными украшениями, явно не по карману этой нахальной особе.
Но самое интересное происходило в комнате кухарки и её помощницы, куда отправился второй жандарм для проверки сборов уволенной прислуги. Их багаж оказался не просто одеждой и мелочами. Это был целый склад, который они были не в состоянии вынести за один раз.
Фамильное столовое серебро, продовольственные запасы: мука, сахар, масло, соленья и многое другое — всё было тщательно упаковано, как для продажи…
Полицейский оценил всё взглядом опытного человека.
— Хватит как минимум на полгода для целой семьи…
Эта «дружная компания» нерадивых слуг изо дня в день создавала себе резерв, грабя этот дом, с особым цинизмом предавая свою хозяйку.
И когда все изъятые вещи — деньги, драгоценности, серебро, продукты — лежали на виду как прямые улики их преступлений, в комнате наступила гробовая тишина.
— Что ж, господа, — пропела я сладким голоском. — Вы избавили меня от мук совести, которые до недавнего времени не давали мне покоя, что я выставила вас на улицу. Теперь вам на несколько лет вперед будет предоставлено государственное жилье с бесплатным питанием…
Когда жандармы увели преступников в полицейский участок, мы с полковником остались в гостиной одни.
— Говорил я вашему батюшке, Катрин, что этот дом проклят. А он, старый дуралей, ещё определил этот особняк вам в приданое?!
— Расскажите мне эту историю, — живо заинтересовалась я новой информацией, понимая, что память подопечной может просто умолчать этот факт.
Ричард покряхтел, удобнее устраиваясь в кресле, и начал свой рассказ:
— Твой отец, Дуглас Милтон, был отчаянным игроком, всегда верившим в особый фарт. В ту Ночь Всех Святых он оказался за карточным столом с самим герцогом Лэмбери, который поставил на кон этот особняк. А твой родитель поставил всё, что у него было, и даже то, чего у него не было.
Про этот дом в городе давно ходили нехорошие слухи. Шептались, что из этих стен по ночам доносятся не то стоны, не то скрипы, словно само здание дышит и живет своей жизнью. И тени…
Говорили, что каждую ночь из тумана у реки выползают тёмные бесформенные сгустки и тянутся сюда, будто на зов, растворяясь в стенах особняка…
Полковник замолчал, о чем-то задумавшись, но затем вновь продолжил историю, от которой кровь стыла в жилах…
— Твой отец был одержим заполучить это место. И когда карты легли в его пользу, он даже не обратил внимания на предостерегающие слова своего соперника. Но очевидцы уверяли, что герцог, проиграв особняк, лишь странно улыбнулся, сказав Милтону: «Дом ваш. Надеюсь, вы поладите». После этого он исчез в ночи, и больше его никто в наших краях не видел…
Я провела рукой по холодному дереву подлокотника кресла. Значит, этот дом стал выигрышем в азартной игре у призрачного аристократа. Тогда это объясняет тот факт, что здесь собрано большое количество ценных филигранных предметов интерьера и обихода, которым при должном уходе возможно будет вернуть первоначальный шик.
— Дуглас не считал его проклятым, — продолжил Ричард Брен. — Он считал его особенным, сильным. Говорил, что такой дом должен принадлежать не просто человеку, а тому, кто в состоянии с ним справиться. А потом была твоя свадьба…
На этот раз чужие воспоминания накрыли меня с головой, видимо это являлось для моей предшественницы знаковым моментом. Я закрыла глаза. Свадьба. Катрин восемнадцать лет, а маркизу де Ланжерону — пятьдесят семь. Брак был заключён из соображений долга, титула и, как я теперь понимала, этого самого приданого. Особняк стал свадебным подарком отца, его странным благословением.
Маркиз прожил в этих стенах четыре года, чахнул с каждым днём, словно дом высасывал из него остатки жизни и тихо скончался прошлой осенью, не оставив завещания. Теперь мой пасынок, несмотря на плохую репутацию особняка, жаждет заполучить его в своё пользование так сильно, что устроил настоящую травлю своей молодой мачехи…
Я подняла глаза и встретилась взглядом с полковником. На его лице можно было явственно прочесть не только жалость к бедной девушке, но и суеверный страх, навеянный воспоминаниями.
— Твой отец, Катрин, очень любил тебя. И он верил в судьбу, считая, что этот дом и есть твоя судьба. Теперь ты здесь полноправная хозяйка во всех смыслах этого слова…