Дома я швыряю приглашение на письменный стол, прямо на незаконченную рукопись романа, которая покоится посреди россыпи разных предметов: пресс-папье из муранского стекла, набор разнокалиберных морских раковин, бесформенный кусок мрамора – музейные экспонаты, следы некой исчезнувшей цивилизации. В конце концов, думаю я, это приглашение утратит свою силу, как все коснувшееся моего стола.

Выходные я провожу на занавешенном балконе, читая очередную книгу Клайва Дэвиса – «Пифагор проходит Лабиринт». Тот самый «автор исторических детективов, который вам так нравится». Только Дженнер немного напутала. На острове со мной был не автор детективов Клайв Дэвис, а его сын – Йен Дэвис. Но она права в том, что мне нравятся его книги. Здесь местом действия служит дворец микенской эпохи, построенный на острове над сложным лабиринтом. В конце первой главы молодую женщину, лежащую на алтаре, на глазах у всех прямо в сердце пронзает стрела. Перед Пифагором стоит задача вычислить точку, из которой была выпущена стрела, и таким образом найти убийцу. Довольно увлекательная головоломка, с диаграммами, картами местности, набором подозрительных типов и живописных пейзажей.

Зачем ехать куда-то на греческий остров, если у меня здесь есть свой?

Но тут мне звонит Диана, мой литературный агент.

Я называю ее своим литературным агентом, хотя она уже много лет не выполняет эту роль. Теперь у нее роль подруги и придиры.

– Ты почту разбирала? Получила письмо? – произносит она скрипучим, как у кинозвезд сороковых годов, голосом.

– Нельзя ли поточнее? У меня тут уйма всякой почты: каталог магазина походной одежды, свежий номер «Нью-Йоркера», вызов в суд как члена жюри присяжных…

– Приглашение на Эрис, – прерывает она мой скорбный перечень. – Аника Грир похвасталась в «Тик-Токе», что ее туда пригласили.

Она подписана на Анику, вот предательница!

– Ты же знаешь, я ушла из соцсетей много лет назад и с тех пор чувствую себя гораздо лучше.

– Да, это адский котел, – соглашается Диана, – но это наш котел, Майя. Я знаю, что в прошлый раз вышло не очень хорошо, но вот он, шанс вернуться в дело. Может быть, твоя подруга замолвит за тебя словечко…

Еще чего не хватало!

– Мне Аргос тоже прислал какое-то письмо… – наконец признаюсь я. – Вон оно, на столе валяется.

Я беру со стола конверт, чтобы убедиться, что я ничего не выдумала, и едва удерживаюсь от соблазна сообщить Диане, что за те два дня, которые это солидное изделие пролежало на столе, оно обзавелось коричневым кружочком от кофейной чашки и пятном от пролитого красного вина.

– Ага, ты тоже получила! Так я и знала! Ну и что там? Аника постеснялась показать, но я полагаю, что это приглашение от Аргоса Александра провести творческий отпуск на его острове с другими избранными авторами.

С другими избранными авторами. От удовольствия быть в числе избранных я чувствую прилив дофамина, но тут же подавляю в себе эту радость. По опыту знаю, какую зависимость вызывает это ощущение и какие жестокие ломки – утрата привилегий.

– Я его не открывала.

Воцаряется зловещая тишина. А ведь Диане не так-то просто заткнуть рот. Когда я сообщила ей, что действие моего второго романа должно будет разворачиваться за 11 тысяч лет до нашей эры, она и то смогла выдавить: «Что-нибудь в духе Мэри Рено?»[1] А когда редактор отверг эту идею, Диана сразу же позвонила мне и сказала: «Плохие новости, детка».

На сей раз она только через полминуты обрела дар речи:

– Может, все-таки откроешь письмо? Хотя бы ради меня?

Я вздыхаю:

– Я не могу туда вернуться.

– Ты даже не знаешь…

– Я не сомневаюсь, что это приглашение. Он любит собирать вокруг себя учеников. Как Иисус Христос.

– У него огромное влияние в издательских кругах, Майя. Достаточно лишь одного его слова, чтобы…

– Чтобы что? Чтобы кто-нибудь захотел переиздать мою старую книгу? Или ты надеешься, что, если я поеду на Эрис, тамошняя муза вдохновит меня и я напишу что-нибудь продаваемое?

Все это я выдала таким тоном, что самой тут же стало стыдно. Ведь Диана не бросила меня на произвол судьбы, когда большинство агентов перестали отвечать на звонки. К счастью, она толстокожая.

– Майя, если ты напишешь что-нибудь продаваемое, это будет здорово. Но я, честное слово, просто хочу, чтобы ты занималась таким делом, которое приносит радость.

– Не думаю, что этот богом забытый остров дарил кому-нибудь радость и счастье. Не забудь, что он назван в честь богини раздора. То есть буквально богини несчастья.

– Значит, ты не была счастлива, когда писала там свою первую книгу?

Зря она это спросила. На мгновение я снова вижу себя за столом из оливкового дерева в белой комнате, прохладной, как пещера, перед окном, за которым раскинулись голубое небо и еще более голубое море. Разрозненными листами бумаги играет ветерок, пропахший тимьяном и морской солью; слова бьют на бумагу струей, как вода из фонтана.

– Счастлива? – эхом повторяю я. – Я даже не уверена, была ли я собой, когда писала.

Закончив разговор с Дианой, я долго смотрю на конверт. Он смотрит на меня в ответ безотрывным леденящим взглядом горгоны Медузы. Только Аргос мог прислать приглашение с мати на конверте. Адресату должно хватить смелости его открыть. Но, в конце концов, это его манера расточать щедроты.

«Добро пожаловать на мой остров, подобный драгоценному камню в оправе Эгейского моря. Я подарю Вам красоту: виноцветное море Гомера, наполненные ароматом тимьяна тропы, вырезанные в известняке гроты и серебристые оливковые рощи, где в сени мраморных святилищ приветственно кивают лики античных богов. Я дам Вам время, место и досуг, чтобы Вы обрели свою истинную сущность и исполнили свое самое сокровенное желание – написать тот шедевр, для создания которого Вы появились на свет. Однако, как и все дары богов, этот дар отягощен проклятием».

В двадцать два года я не устояла перед искушением, но тогда я не знала, чего стоит такое вдохновение. Во что обходится выход за пределы собственной личности. Что можно увидеть, взглянув в глаза своей истинной сущности. Теперь, конечно, содержимое конверта не будет иметь надо мной никакой власти.

К черту его!

Я раздираю его пальцами, как когтями, проигнорировав декоративный нож для вскрытия конвертов – Золотой Кинжал, награда за мою первую книгу. Из конверта, как моллюск из раковины, выскальзывает одна-единственная открытка. На ней в стиле античной резной надписи на мраморе оттиснуто черно-белое изображение лабиринта. Невольно начав отслеживать взглядом его запутанные повороты, я вскоре замечаю, что у меня кружится голова. Я поспешно переворачиваю открытку – края у нее такие острые, что я обрезаюсь. Вот, остров уже истребовал себе первую дань. Я сосу палец, чтобы унять кровь, и читаю:

Приглашаем Вас на виллу Лавиринтос

на остров Эрис

в числе избранных творцов

для общения с Музами,

обретения Вашей истинной сущности

и создания шедевра, ради которого Вы и появились на свет.

Для обретения Вашей истинной сущности. Я бы посмеялась над этим заявлением, если бы не знала, насколько оно верно.

В конце концов, к этому я и стремилась, когда подавала заявку на участие в писательском семинаре на Эрисе. Думала, это мой последний шанс стать писательницей, прежде чем я во исполнение желания отца получу степень бакалавра античности и стану по его примеру преподавать в университете. Как я могла признаться ему, что хочу стать писательницей, если творческая профессия моей матери фактически свела ее в могилу? Моим единственным желанием с девятилетнего возраста, то есть со дня смерти матери, было угодить ему, стать предметом его гордости и тем самым облегчить ему боль утраты. Я написала короткий набросок «Дочь профессора» и отослала на Эрис. Разве папа станет сердиться, думала я, когда узнает, что семинар проходит в горячо любимой им Греции, а с его директором он даже знаком лично со времен работы в Американской школе исследований античности в Афинах? Получив приглашение на семинар, я восприняла его как знак свыше, проявление воли богов, о которой древнеримские авгуры узнавали по внутренностям птиц.

Вопреки моим опасениям, отец не разгневался. Получилось даже хуже: он явно испугался. Испугался, конечно, того, что я, как мама, сгорю, служа искусству.

«Всего одно лето, – уверяла я. – Если не получится стать писательницей, осенью подам заявку на бакалавриат».

Но это было не просто лето, а другая вселенная. Едва ступив на Эрис, я почувствовала себя на родине мифов. Возникло ощущение, что со мной самой творится некая метаморфоза, как с Дафной, превратившейся в дерево, или Аретусой, ставшей родником. Я обрела там лучшую подругу, красивую и талантливую Анику Грир. Она не была похожа ни на кого, с кем я была знакома (и кто находил время для общения со мной); рядом с ней я чувствовала себя остроумной и оригинальной, как никогда. Я влюбилась в Йена Дэвиса, который понимал, что это такое – жить в тени властного отца. Благодаря им обоим я почувствовала, что могу стать тем, кем мне хочется, – писательницей, лучшей подругой, возлюбленной. Они придали мне отваги сесть за стол и написать роман, который давно рвался из меня на волю.

Когда я зачитала его вечером на террасе, окруженной статуями греческих богов – казалось, благосклонно внимавших, – Аргос объявил, что я удостоилась чести напиться из священного источника муз. Йен просто сказал: «Ты писатель!» Даже ветеран детективного жанра Оливия Нокс не устояла и, пусть с видимой неохотой, признала высокий уровень моего творения. А одна из участниц семинара – робкая девушка, имя которой я позабыла, – смотрела на меня с такой завистью, что мне чуть не стало плохо. Однако, заметив искорку ревности в глазах Аники, я внутренне возликовала. Красивая, талантливая Аника Грир завидует моему успеху!

Тот взгляд должен был меня насторожить.

В последнюю ночь на острове, когда я, чуть опьянев от прощального обеда и от слов Аргоса, что во мне есть потенциал для создания великого произведения, сидела за своим письменным столом, добавляя завершающие штрихи к роману, с балкона под окном послышались голоса.

«Надо сказать ей», – это был голос Аники.

«Может, отложим на потом, когда уедем с острова? Это ее убьет», – ответил голос Йена.

Не обо мне ли речь? И что, по их мнению, может меня убить? Я поднялась из-за стола и осторожно прокралась на балкон. Моя комната находилась на нижнем этаже обращенного к морю фасада виллы. От причала по склону шла каменная лестница, разветвляясь к маленьким побеленным балконам, выбитым в утесах под виллой. На одном из таких балконов, расположенном прямо под моим, любила загорать Аника, потому что он переходил в маленький искусственный грот, устланный турецкими коврами и вышитыми подушечками. Аника, увидев этот грот впервые, сравнила его с сералем паши. А Йен окрестил его Гротом Муз за мраморную статую женщины с лирой в руках.

Я терялась в догадках, чем же там занимаются сейчас Аника и Йен. Когда я, сияя и испытывая легкую эйфорию от похвал, которыми меня осыпал Аргос, рассталась с ними на террасе, они ждали своей очереди на собеседование. Аника обещала, что после этого они зайдут ко мне. Почему же они вместо этого направились в грот? И каким известием они боятся меня убить?

Перегнувшись через парапет, чтобы окликнуть их, я вдруг увидела в лунном свете, как они придвинулись друг к другу и губы их встретились. Оцепенев, я пронаблюдала, как они исчезли из виду, удалившись в грот, полный ковров и подушечек.

Словно в трансе, я вернулась в комнату, села за стол и окаменела. Все лето я провела за этим столом, внимая музам и не замечая, как Аника берет реванш за мой литературный успех – крадет у меня Йена. Просто потому, что она может это сделать. И не может примириться с тем, что мне удалось написать хорошую книгу и обрести настоящую любовь.

Которая оказалась вовсе не настоящей.

Потом я перевела взгляд на черновик своего романа и поняла, что делать.

И вот теперь я смотрю на новое приглашение, лежащее на неоконченной рукописи. Убрать со стола рукопись мне мешал суеверный страх, хотя я годами к ней не притрагивалась. Убрать ее с глаз значило бы, что я отказалась от мысли закончить ее и пора заняться чем-то новым. Но чем? После той книги, которую я написала на Эрисе, мне не пришло в голову ни одной стоящей идеи…

«А вот если ты вернешься туда, то, быть может…» – шепчет в голове неведомый искуситель.

– Это не остров муз! – произношу я вслух. – Это остров той гадкой стервы, которая поселяет в душах зависть и подбивает твою мнимую лучшую подругу увести у тебя парня.

Я бросаю приглашение и конверт в корзинку для бумаг и ложусь спать. Однако, закрыв глаза, я вижу: голубоглазая красавица Аника в шикарном красном бикини ныряет в сверкающее голубое Эгейское море. Когда она выныривает, нельзя не заметить, что глаза у нее цвета моря. Мне показывают целый видеоотчет пребывания Аники на острове: как она идет по горной тропе к развалинам какого-то храма, причем следом бредет Йен; как она по дороге срывает маки и вкладывает один из них Йену за ухо; как она зовет его поплавать вместе в подводном гроте в бухте на восточном побережье острова; как она втискивается между мною и Йеном за ужином, а потом на крыше виллы, когда мы поздней ночью любуемся созвездиями, которые я указываю и называю…

«Теперь, глядя на звезды, я буду всякий раз вспоминать эти места и вас обоих», – говорила тогда Аника.

Открыв глаза, я вижу медленно движущиеся по ночному небу звезды. «Может быть, я все-таки вернулась туда и могу что-то исправить?» – думаю я.

Потом звезды тускнеют. Проморгавшись, я обнаруживаю, что лежу в своей спальне и смотрю на звезды, которые мама нарисовала светящимися красками на потолке, когда я была еще маленькой. Краска неуклонно блекнет. Однажды эти звезды погаснут совсем, но сейчас, подобно звездам, умершим миллион лет назад, они продолжают нести свет, напоминая мне слова покойной мамы. «Если тебе случится заблудиться, ищи путь по звездам», – говорила она и показывала кольцо, которое всегда носила на пальце. В кольцо была вделана древнегреческая инталия с рисунком, изображающим какое-то созвездие. По словам мамы, раньше эта инталия была частью серьги, но по заказу отца ее вставили в мамино обручальное кольцо – чтобы созвездие помогало им найти друг друга. После ее смерти отец передал кольцо мне. В надежде успокоиться я тру большим пальцем рисунок с созвездием, но тут же вспоминаю, что кольцо не спасло маму от потери самой себя в глубинах собственного расстроенного рассудка. Точно так же оно не может вернуть мне ту меня, какой я была до поездки на остров.

Наконец, отчаявшись уснуть, я поддаюсь соблазнительному, как голос сирены, зову соцсетей (я покривила душой, когда говорила Диане, что ушла из них) и захожу на страницу Аники – посмотреть, что она постит о своей будущей поездке на остров и кто ей ставит лайки. И вижу там все образы, которые преследовали меня во сне, как будто она скачала их в свой аккаунт из моего мозга. Она запостила дюжину фотографий того лета, на которых не только она, но и я с Йеном. Мой взгляд задерживается на одном из фото Йена: улыбка, бронзовая от загара кожа, растрепанные каштановые волосы с золотым от средиземноморского солнца отливом. По бокам стоим мы с Аникой, и он обнимает нас обеих.

«Тогда на острове я обрела лучших друзей! – подписала снимок Аника. – Не терпится узнать, кого встречу на этот раз! Кто получил приглашение – сообщите мне!» Аника отметила на снимке меня и Йена. Значит, она все еще в контакте с ним. Я годами прочесывала соцсети Аники в поисках его следов, но то ли Йен стесняется фотографироваться, то ли они больше не вместе. Может быть, она пытается выяснить, приедет ли он. Может быть, она хочет знать, приеду ли я.

Возможно, она даже боится, что я приеду.

В груди вспыхивает искорка, похожая на тот всплеск дофамина, который я ощутила, узнав, что причислена к избранным; но этот огонек не гаснет и подогревает темное желание – увидеть, как самоуверенность в голубых глазах Аники сменится растерянностью. Дать ей знать, что избрана не только она? Могу поспорить, она взбеленится, когда узнает, что меня тоже пригласили.

«Что за гадкая мысль!» – укоряю я себя. Это все остров. Не успела я ступить на него, а он из-за океана уже пустил в ход свою темную силу. «Зависть мне теперь чужда, – внушаю я себе. – Я вышла из этой гонки».

«Тогда почему ты до сих пор следишь за Аникой? И почему рукопись все еще лежит на столе?»

«Я перестану следить за Аникой и завтра же выброшу рукопись», – отвечаю я себе. Пятнадцать лет я изо всех сил старалась как-то наладить свою жизнь: сменила отца на посту директора музея при университете, поднялась до IV категории в штатном расписании кадров, со всеми полагающимися льготами и пенсионным обеспечением. Мне незачем ехать на край света за призрачным вдохновением, якобы обеспечивающим успех творчеству. Мне нет нужды становиться писательницей.

Уже откладывая в сторону телефон, я замечаю значок, что мне пришло личное сообщение. Оно оказывается от Аники.

«Привет! Думаю, ты слышала, что я опять еду на остров. Надеюсь, ты не расстроилась, узнав, что я вновь приглашена. Помню, что между нами там под конец черная кошка пробежала, но я понимаю, что ты была немного не в себе. Наверное, все мы были немного не в себе. Хочу лишь сообщить, что не таю на тебя никаких обид и была бы искренне рада с тобой увидеться. Чмоки-чмоки! Аника»

Я смотрю на это сообщение, пока буквы не начинают расплываться перед глазами, как пена на гребне волны. «Хочу лишь сообщить, что не таю на тебя никаких обид». Ничего себе! Как будто это я предала нашу дружбу!

Вместо ответа в личке я оставляю комментарий к ее посту: «Ни за что на свете не упущу такой возможности. До встречи на острове!»