– Ой, Элени, простите, пожалуйста, – спохватываюсь я. – Почему вы нам не сказали? Почему сама Джина ничего не сказала нам пятнадцать лет назад?

– Она не хотела, чтобы кто-нибудь из вас знал об этом. Не хотела, чтобы вы думали, что к ней какое-то особое отношение, потому что она дочь Аргоса и моя. Мне казалось, что она стыдится меня – секретарши, которая совершила глупую ошибку, забеременев от своего работодателя, и осталась работать на него даже после того, как он отказался признать нашего ребенка законным.

– Аргос не хотел на вас жениться? – спрашивает Аника.

– Чтобы Аргос женился на дочери бедного рыбака? – горько смеется Элени. – Нет, с такой достаточно и интрижки. Это случилось летом, когда здесь были твои родители. – Она смотрит на меня, затем переводит взгляд на Йена: – И твой отец тоже. Мне было всего восемнадцать, и Аргос взял меня на должность секретаря сразу после окончания монастырской школы, где я изучала английский, машинопись и стенографию. Как же мне повезло, думала я! Провести лето на прекрасном острове в окружении таких культурных и образованных людей! – Она оглядывает террасу так, словно здесь собралась толпа ученых. – Там была дюжина студентов из Американской археологической школы в Афинах, в том числе и твоя мать, Майя. Главным образом девушки, и я удивлялась, что американским девушкам разрешают отправляться в другую страну изучать искусство и осваивать такие непрактичные дисциплины, как латынь и древнегреческий. Мне и в голову не приходило, что Аргосу нравится окружать себя хорошенькими молодыми женщинами, которые восторгаются его ученостью и богатством. Я тоже восхищалась им, но еще больше – этими американскими девушками – белозубыми, громкоголосыми, уверенными в себе. Твоя мать, Майя, была очень красивой. И доброй. Она разговаривала со мной так, словно я была одной из них, говорила, что мне нужно поступать в университет. И чтобы я опасалась Аргоса.

– Почему? – спрашивает Аника.

– Она видела, что я перед ним преклоняюсь и что он может этим воспользоваться. Но я не послушала ее. Я думала, что она сама хочет с ним быть.

– Но она же была с моим отцом, – машинально говорю я. – Он всегда говорил, что тем летом они полюбили друг друга.

Элени снисходительно улыбается.

– Не сомневаюсь, что он ее полюбил сразу, – возможно, и она его впоследствии. Но в присутствии Аргоса трудно было обращать внимание на кого-то другого. Он обладал неотразимой харизмой. Я вот не смогла устоять. Но в том, что случилось, мне некого винить, кроме себя самой.

– Вы были очень молодой, – говорю я, думая о своей матери, которая сама была всего на несколько лет старше. – И неопытной.

– И глупой, – добавляет Элени. – Когда я сообщила Аргосу о своей беременности, я и правда думала, что он на мне женится. А когда я об этом заговорила, он только рассмеялся: «Ты думаешь, Зевс женился на Леде? Или на Данае?»

– Вот поганец! – восклицает Йен.

– У него определенно был комплекс бога, – добавляет Билл.

– Все же он взял на себя содержание «ребенка», как он ее называл, и охотно оставил меня на должности секретарши. «У меня нет претензий к тебе как сотруднице». А какой у меня был выбор? Иначе я бы оказалась на улице. Втайне я надеялась, что, когда родится наш ребенок, Аргос изменит свое отношение. Возможно, если бы родился мальчик – сын, которому он мог бы передать свой бизнес, – все было бы по-другому. Аргос, казалось, был доволен Джиной, но не скрывал своего разочарования из-за того, что она не была мальчиком. Однако он сдержал слово и оплачивал расходы на нее, включая самые дорогие частные школы, и разрешал ей жить здесь со мной летом. Я надеялась, что она ему понравится, что он, возможно, полюбит ее, но не уверена, что он был способен на настоящую любовь. Да, он ласкал и баловал ее, смеялся над ее шалостями, но она ему быстро наскучивала, начинала раздражать, и тогда он сердился. А она отчаянно хотела ему угодить. Но как бы она ни старалась подладиться под его настроение, оно менялось слишком быстро. Аргос был непостоянным богом, которого она не могла умиротворить, потому что, как я поняла, ему нравилось только то, что он видел в ней от себя. А саму ее никогда не любил. Бедная моя девочка! Надо было увезти ее подальше от него, от его влияния. Но к тому времени, когда он отправил ее за границу учиться в колледже, было уже слишком поздно; она полностью зависела от его одобрения. Мне не нравилось, что она уезжает так далеко, но Аргос сказал, что я не должна ограничивать ее возможности. – Элени горько улыбается. – Видимо, именно так сказал Агамемнон, когда велел Клитемнестре привезти их дочь Ифигению в Авлиду, чтобы выдать ее замуж.

– Джина – это… – начинаю я.

– Да, – кивает Элени, – Ифигения. Это имя выбрал для нее Аргос. Я думала, что это дурное предзнаменование – быть названной в честь дочери, которую отец принес в жертву, но я уступила желанию Аргоса, потому что нуждалась в его помощи. Родители отреклись от меня, когда я забеременела от своего работодателя. Я думала: пусть хотя бы она осуществит мою мечту поступить в американский университет. И там она, казалось, расцвела. Сначала она изучала античную литературу и археологию, чтобы угодить отцу, конечно. Но когда увидела, что Аргос стал больше интересоваться художниками и писателями – примерно в то же время он превратил Эрис в колонию художников, – она сменила специальность на литературное творчество. Джина думала, что отец будет ею гордиться, но, когда она приехала домой на каникулы и показала ему несколько своих стихотворений и рассказов, он заявил, что у нее нет ни литературного таланта, ни каких бы то ни было творческих данных. Ее сердце было разбито… – От воспоминаний о горестях дочери голос Элени пресекается. Йен подходит, чтобы наполнить ее бокал, но она отмахивается, как бы показывая, что не заслуживает облегчения страданий, раз не смогла сделать этого для собственной дочери. – Сказать по правде, я думала, что так, может быть, даже лучше – поскорей избавиться от несбыточных надежд. К тому времени я уже довольно много повидала таких, как вы… – холодный взгляд Элени скользнул по нам троим, – и поняла, что жизнь у вас не слишком завидная. И, конечно, к тому времени я узнала, что стало с твоей матерью, Майя.

При этих словах я вздрагиваю и вдруг отчетливо представляю, как мама стоит за мольбертом: одежда и лицо забрызганы краской, волосы растрепаны. А потом вижу ее уже мертвой – застывшей, холодной, как мрамор. То был единственный раз, когда я видела ее умиротворенной.

– Не знаю, насколько это связано с тем, что она была художницей, – говорю я. – Мою мать мучили какие-то другие демоны…

– Несомненно, – кивает Элени. – Думаю, с некоторыми из этих демонов она познакомилась здесь. В любом случае она не смогла бы перестать рисовать, даже если бы попыталась – так же, как Джина не смогла бы перестать писать. Она говорила, что только так может почувствовать себя настоящей. Наверное, она надеялась, что в конце концов ей удастся произвести впечатление на Аргоса. И ей удалось. Она подала заявку на этот его семинар под вымышленным именем – Джина Уилсон, и Аргос, прочитав ее рассказы, принял ее. Она была в таком восторге, когда рассказывала мне об этом! Я боялась, что Аргос рассердится, но нет, на него эта проделка произвела впечатление – по крайней мере, так он сказал. Но я подозреваю, что он все-таки разозлился: его собственная дочь – простая девчушка – его одурачила! Он просто выжидал подходящего момента, чтобы наказать ее за обман. Он предложил Джине участвовать в семинаре под этим вымышленным именем и никому не говорить, что она наша дочь. «Давай посмотрим, – сказал он, – сможешь ли ты проявить себя среди настоящих художников».

– Речь о нас? – недоверчиво переспрашивает Йен. – Как будто мы какие-то образцы, которым нужно соответствовать!

– Она решила, что так и есть, – отвечает Элени. – Особенно ты, Майя. Ты в ее глазах была именно такой американской девушкой, какой она сама хотела стать. Она очень хотела с тобой подружиться.

– А я была все время с Аникой и Йеном и не замечала ее. Мне очень жаль, Элени.

– Ты была молода, а молодость жестока. – Элени пожимает плечами. – Больше всех виноват Аргос. Потому что он настраивал вас друг против друга своими играми и конкурсами; потому что поначалу он обнадеживал Джину, а потом в конце концов…

Элени прерывисто вздыхает и придвигается ближе к огню. В свете пламени ее лицо выглядит таким изможденным, как будто за время рассказа она постарела на десятки лет. Она чем-то похожа на древнего барда, повествующего о подвигах мифических существ, или на хориста, который в самом начале трагедии рассказывает о герое – Агамемноне, Эдипе, Тесее – и его падении.

– А может быть, как вы предложили ей, мистер Дэвис, она надеялась изгнать своих демонов и освободиться от отца. Она очень гордилась тем, что написала здесь. Она думала, что это понравится Аргосу. Она взяла из его любимой античной мифологии историю о дочери Агамемнона и Клитемнестры Ифигении, которую отец принес в жертву, чтобы вызвать попутный ветер, и пересказала ее, перенеся действие на этот остров. И получилось действительно здорово! Но она совершила ошибку, изобразив своего Агамемнона слишком похожим на Аргоса – со всем его величием и обаянием, но и с его недостатками. Когда она дала мне прочитать рукопись, я попросила ее подождать, дать себе время перечитать и поразмыслить, прежде чем показывать отцу. Она согласилась. А в последний вечер, когда Аргос позвал ее на собеседование, рукопись лежала у него на столе. Тогда я решила, что это, видимо, дело рук Оливии. В то лето она проводила много времени с Аргосом и заигрывала с ним. Возможно, у них был роман.

– Что вам, видимо, очень не нравилось, – вставляет Йен.

Элени бросает на Йена презрительный взгляд.

– Думаете, я убила Оливию, потому что она спала с Аргосом? Всего лишь одна из длинной череды любовниц, которых Аргос много лет мне демонстрировал. Мне давно уже было все равно.

– Но если она украла рукопись Джины, – говорит Аника, – и отдала ее Аргосу…

– Да, – признает Элени, – вот это меня разозлило бы. Но тогда я не знала наверняка, кто это сделал, а теперь знаю, что это был все тот же Сидней Нортон. Мы же нашли его рецензию на эту рукопись. Так что сейчас у меня нет причин винить Оливию. Но в тот вечер я ничего этого не знала. Аргос вызвал нас с Джиной в библиотеку и сказал, что своим сентиментальным сочинением она предала его доверие. Он отрекся от нее, лишил наследства и сказал, что утром она должна уехать и больше никогда не появляться на острове.

– Вот ублюдок! – вскрикивает Аника.

– Да… А потом он сделал кое-что похуже, – Элени замолкает, и ее тело так содрогается, словно вилла пошатнулась от землетрясения. – Он сказал мне, что я могу остаться.

– А… но… – произносит Аника в полном замешательстве.

Пожалуй, мы все ошеломлены. Я тоже ожидала совсем другого.

– Не понимаете? – Губы Элени кривятся в мучительном оскале. – Он хотел разлучить нас, чтобы Джина осталась совсем ни с чем, и я… поддалась. Она смотрела на меня и, конечно, ждала, что я откажусь, что я заступлюсь за свою дочь перед отцом-монстром… Но тогда у нее ничего не будет, думала я! А если я останусь, то, может быть, смогу помочь ей и, если получится, уговорю Аргоса передумать. Так что… – Она делает глубокий, хриплый вдох, как утопающий. – Я сказала: «Да, я останусь». Джина смотрела на меня, как на чудовище. А потом сказала Аргосу, что он пожалеет. Что она знает, как его уничтожить.

– Что она имела в виду?

– Контрабанду античных произведений искусства. Аргос вывозил с острова амфоры и статуи и продавал их за границу. Джина пригрозила разоблачить его. Аргос только рассмеялся и сказал, что ей никто не поверит, у нее нет доказательств. «Я найду доказательства», – сказала она и ушла, даже не взглянув на меня. Я хотела пойти за ней, но Аргос задержал меня каким-то пустяковым делом. Когда я освободилась, то не смогла найти дочь. Я обыскала всю виллу. Меня охватил ужас… я поднялась на гребень и спустилась в восточную бухту…

Я вспоминаю, как Элени рассказывала нам об опасностях плавания в восточной бухте и какое у нее было затравленное выражение лица.

– Вы подумали, что она утопилась в гроте, – говорит Аника. – Но это было не так.

Элени, покачав головой, делает еще один судорожный вдох.

– Когда я вернулась на виллу, уже светало, и я увидела, как яхта Аргоса выходит из гавани. Когда я вышла на террасу, то встретила вас. – Она поворачивается к Йену и Анике. – Я спросила вас, кто уехал, и вы сказали, что Майя с Джиной отправились первым рейсом, чтобы успеть на поезд.

– Все верно, – подтверждаю я. – Джина была со мной на яхте, но мы ни словом не перемолвились. Она плохо себя чувствовала и провела всю дорогу на нижней палубе. Я подумала… Ну мы все накануне вечером много выпили. Но она была жива. Что случилось потом?

– Больше я ничего о ней не слышала. Несколько недель спустя приехали полицейские и сказали, что нашли в дешевом отеле в Афинах ее чемодан со следами употребления наркотиков. Но ее так и не нашли. – По лицу Элени открыто и тихо текут слезы. – Я умоляла Аргоса потратиться, чтобы найти ее, но он ответил, что без нее нам будет лучше. Что от нее одни неприятности. Тогда я заподозрила неладное.

– Вы же не думаете… – начинаю я.

– Что Аргос убил свою собственную дочь, свою плоть и кровь? – произносит она с яростью. – Не исключаю такой возможности!

После этого мы все долго молчим. Наконец Йен говорит:

– Думаю, что могу от лица всех нас сказать, что никто не винит вас в желании отомстить Аргосу и всем остальным. Жаль только, что мы не можем убить этого ублюдка еще раз.

Элени издает смешок – и он звучит так же странно и неожиданно, как если бы рассмеялась одна из статуй.

– Думаете, меня беспокоит чье-то мнение? Что касается Аргоса – да, когда я получила предложение приехать сюда, я решила, что поеду и убью его. Так же, как Клитемнестра отомстила за свою дочь, убив Агамемнона в ванне. Но кто-то из вас отнял у меня и эту возможность. Когда я прибыла на остров, Аргос был мертв. Так что «Немезида», которую вы ищете, – не я.