Комната Оливии, к счастью, находится на том же этаже. Как она обиделась, когда ей намекнули, что она старовата, чтобы подниматься по лестнице! Такой же обидой были слова издателя, что ее книги вышли из моды и сама она исписалась. Как страшно, должно быть, писателю чувствовать, что его мысли никому не нужны, да и подходящих слов для них не находится! Помню, как расстраивался мой отец после инсульта, когда не мог внятно объясниться, и как он волновался – совсем как Оливия сегодня. Неудивительно, что она стала прибегать к успокоительным и относиться с подозрением ко всем окружающим.

Но когда я захожу в ее комнату, Оливия выглядит уже спокойнее. Она мирно лежит в постели, а Аника накрывает ее одеялом и взбивает подушки. Йен стоит у окна и смотрит на лес.

– Вот вода, – говорю я, протягивая бутылку Анике.

– Бутылка запечатана? – мгновенно настораживается Оливия. – Ее точно не открывали?

Аника показывает ей запечатанную бутылку, затем открывает ее и наливает воду в стакан на виду – как фокусник демонстрирует, что у него нет никаких секретов от публики.

– Оливия говорит, что у нее пропало несколько таблеток, и она уверена, что не выпила их, – сообщает Аника, поглядывая поочередно на меня и Йена.

– Очевидно, эта женщина подсыпала их мне в кофе, – говорит Оливия. – Я бы никогда не выпила столько. Я знаю, как они на меня действуют. Я точно помню, что перед обедом эта папка лежала у меня на столе, а материалы в ней напоминали лот с аукциона. Готова спорить: эта женщина много лет помогала Аргосу продавать ворованные произведения искусства, а потом решила убить Аргоса, забрать все деньги себе и подставить кого-то из нас. Вы ведь именно это нашли в пещерах, не так ли? Контрабандные произведения искусства?

– Отличная дедукция, детектив Моро, – отвечает Йен. – Держу пари, у вас получится отличная книга!

Оливия лукаво смотрит на Йена.

– Тебе меня не одурачить, Йен Дэвис. Ты здесь тоже собираешь материал для своего отца? Но ты не украдешь у меня эту идею – дайте мне мой блокнот! – Ее руки начинают беспокойно метаться по одеялу. Йен берет со стола блокнот в кожаном переплете и передает его через меня Оливии. Та берет его обеими руками и проводит кончиками пальцев по выгравированной монограмме. – Я собрала кое-какой материал для книги о похищении нацистами произведений искусства, – утомленно произносит она, потом глаза ее начинают моргать и закрываются.

Аника прикладывает палец к губам, призывая к тишине, и встает. Но Йен принимается рыться в ящиках стола.

– Что ты делаешь?

– Просто хочу убедиться, что у нее больше нет таблеток, – шепчет Йен. – И нет той папки, о которой она все время говорит.

– Я почти уверена, что она выдумала эту папку, – откликается Аника, стоя в дверях. – Давайте уйдем, пока она не проснулась.

Йен заодно обыскивает и чемодан Оливии, а затем присоединяется к нам. Когда он наконец закрывает дверь, мы все облегченно вздыхаем.

– Слава богу, – говорит Аника. – Это было труднее, чем укладывать спать мою пятилетнюю племянницу. Бедная Оливия. Мне кажется, у нее начинается болезнь Альцгеймера.

– Вполне возможно, – соглашается Йен. – Она вела себя в точности как мой отец в самом начале. Он сердился, когда чего-то не мог вспомнить, и боялся полной утраты умственных способностей. Но это не значит, что она совсем ничего не соображает.

– Неужели ты думаешь, что она права и Элени действительно взяла эту папку? – спрашивает Аника.

– Почему она решила, что потерянная папка имеет какое-то отношение к украденным произведениям искусства – еще до того, как мы нашли статуи в гроте? – спрашивает в ответ Йен. – Как знать, может быть, Элени причастна к этому? Она была секретаршей Аргоса не одно десятилетие, и вряд ли Аргос пригласил бы ее вернуться спустя столько лет, если бы она не участвовала все еще в его делишках. А раз она согласилась, значит, у нее был какой-то мотив.

– Мне не верится, что Элени могла предать свою страну, продавая похищенные древние ценности за границу, – говорю я. – И зачем бы ей собирать нас всех здесь?

– Чтобы наказать, – отвечает Йен. – Мы вели себя просто невыносимо – по крайней мере, про себя могу это сказать. Я совершенно не обращал внимания на ту девушку, Джину. Однажды я увидел, как она плачет, и подумал, что она просто истеричка. Мы все были слишком заняты друг другом и совершенно не интересовались ей.

– Но зачем Элени так переживать из-за Джины? – удивляется Аника. – Разве Джина не была для нее просто очередной избалованной американкой?

– Вот тут не знаю, – признается Йен. – Может быть, мы выясним это, когда расскажем о статуях и керамике в пещере…

– Кстати, м-м, насчет этого, – смущенно говорю я. – Я вроде как уже сказала ей. Нечаянно проболталась, да и не хотелось мне от нее что-то скрывать.

Йен вздыхает и спрашивает:

– Ну и как она, удивилась?

– Нет, – констатирую я. – Она сказала, что Аргос считал себя выше закона. А узнав, что Персефона в моем музее – местного происхождения, сказала: значит, ее похитили во второй раз.

Аника шумно вдыхает.

– Похоже, она в этом не участвовала.

– Она могла сказать это просто для того, чтобы сбить нас с толку, – говорит Йен. – В конце концов, на прошлой неделе она была в Греции…

– Как и ты, – замечает Аника.

– И ты, – парирует Йен.

– Ладно, – говорю я, чувствуя, как между ними нарастает напряжение. – Сейчас нужно пойти и поговорить с Элени и Биллом. Они, наверное, ждут нас на террасе.

– Правильно. – Йен первым направляется в ту сторону. – Не следует оставлять их наедине слишком надолго.

Элени и Билл накрыли для нас шведский стол с закусками, а сами принялись за вторую бутылку рецины. С нашим появлением на террасе возникает отчетливое ощущение противостояния двух групп. Даже мраморные богини, кажется, смотрят на нас так, словно мы здесь незваные гости. Мы быстро наполняем тарелки и садимся, Йен занимает место в дальнем конце длинного стола прямо напротив Билла. Не дожидаясь окончания трапезы, он сообщает о нашей находке.

– Как вы, наверное, слышали, мы нашли в пещере тайник с артефактами. Судя по всему, Аргос незаконно вывозил предметы старины…

– Как вы это определили? – спрашивает Билл. – Может быть, это просто собрание статуй и ваз?

– Ящики с керамикой уже готовы к отправке… – Произнеся это, я замолкаю, чувствуя себя предательницей, но беру себя в руки и продолжаю: – Похоже, это серия ваз, одна из которых хранится в нашем музее. По словам моего отца, он собрал ее из осколков, купленных у официальных дилеров. Ваза, очевидно, была привезена отсюда, независимо от того, знал об этом отец или нет.

– Представляется очевидным, что твой отец был в сговоре с Аргосом, – говорит Билл. – Почему бы не предположить, что и ты в этом участвуешь? В конце концов, ты из нас больше всех знаешь о греческом искусстве и можешь извлечь наибольшую выгоду из доступа к нему.

– Майя никогда бы… – вступается Аника, но я останавливаю ее жестом.

– Это справедливый вопрос. Вы меня плохо знаете, так что у вас нет причин с ходу отвергать мысль о моей причастности к незаконной торговле предметами старины. Но меня на прошлой неделе не было в Греции, так что Аргоса я не убивала.

– Это мог сделать кто-то из твоих друзей, – говорит Билл, глядя на Анику, затем переводит взгляд на Йена. – Вообще-то, они оба были здесь, в Греции, на прошлой неделе, и, насколько я помню, пятнадцать лет назад вы трое были не разлей вода. Я всегда подозревал, что у вас может быть что-то вроде секса втроем.

Я чувствую, что краснею, и вижу, как напрягся Йен. Аника только смеется.

– Если бы мы так хорошо ладили, зачем нам было звать сюда вас? Не обижайся, Билл, но ты не в моем вкусе.

– Без проблем, – отвечает Билл с угрюмой улыбкой.

– Обвиняя друг друга, мы ни к чему не придем, – говорит Йен. – Предлагаю не ссориться, пока за нами не придет яхта.

– Как знать, придет ли? – сомневается Билл.

– Капитан захочет получить свои деньги, не так ли, Элени? – спрашиваю я. – Если он не сможет связаться с Аргосом – или с тем, кто его нанял, – по телефону или электронной почте, ему придется вернуться сюда за деньгами.

Элени пожимает плечами.

– Да, наверное, если только ему не заплатили вперед.

– Будем надеяться, что нет. В конце концов, нашей «Немезиде» тоже нужно будет как-то выбраться с этого острова. – Йен опускает взгляд на свою тарелку. – А пока, надеюсь, вы не будете возражать, если я возьму на кухне немного консервов. Без обид, Билл.

– Да пожалуйста, – усмехается Билл, откусывает большой кусок холодной мусаки и приподнимает бутылку. – Полагаю, вином тебя тоже нет смысла угощать?

– Спасибо, – отвечает Йен, показывая только что откупоренную бутылку «Мифоса». – Но я, пожалуй, ограничусь вот этим.

– Что ж, все прошло хорошо, – подытоживает Аника, когда мы устраиваемся на балконе моей комнаты, прихватив несколько банок тунца, сардин, крекеров и пива.

Мы так и разделились на два недружественных лагеря: этаж с главной террасой и кухней (и запасами провизии) достался Элени, Биллу и спящей Оливии, а мы заняли тот, что ниже. Йен принес свой рюкзак и спальный мешок и готов был спать в коридоре, чтобы охранять нас, но Аника предложила поискать пустую спальню на этом этаже. Подергав все двери, мы обнаружили незапертую полупустую кладовку прямо напротив лестницы, и Йен сказал, что это идеальный сторожевой пост.

– Мне кажется, все это доставляет тебе удовольствие, – обвиняющим тоном произносит Аника, глядя, как он распаковывает парафиновую плитку, чтобы приготовить чай. – Есть повод вспомнить бойскаутские годы.

– А вот не надо! – гордо отвечает Йен. – Я был морским скаутом!

– О, морской скаут! – одобрительно киваю я. – А ты можешь сделать нам лодку из пустых бутылок и бечевки?

– Будем надеяться, что до этого не дойдет, – отвечает он серьезно. – А пока давайте постараемся остаться в живых. – Он высовывается с балкона и смотрит вверх, затем вниз. – Не думаю, что кто-нибудь может попасть на этот балкон снаружи, но окно тебе надо будет закрыть, просто на всякий случай. Аника, может, тебе лучше ночевать здесь?

– Похоже, фантазии Билла тебе понравились! – поддразнивает она, затем уже более серьезно добавляет: – Мое окно прекрасно запирается, а потом, мне кажется, мы немного перегибаем палку. В том смысле, что Аргос мог и случайно погибнуть.

– После того, как пригласил нас всех сюда и призвал найти убийцу? – уточняю я.

– Может быть, тот, кто приглашал, просто хотел нас попугать, – говорит она. – После Сиднея больше никто не погиб. Все это могло быть неудачной шуткой. Готова спорить, когда мы проснемся завтра, сюда придет корабль, и мы сообщим греческой полиции, что нашли Аргоса и статуи и что Сидней утопился, а потом… – Она переводит взгляд с одного из нас на другого. – Тогда все может вернуться на круги своя… Может быть, мы снова сможем стать друзьями?

– Я сожалею о том, что произошло пятнадцать лет назад, – продолжает она, обращаясь ко мне. – После разговора с Аргосом я завидовала и злилась; он сказал мне, что я никогда не смогу так писать, как ты.

– Мне он сказал, что я никогда не выйду из тени своего отца, – подхватывает Йен. – И что если я останусь с тобой, то буду и в твоей тени. Это не оправдание, но думаю, что он хотел свести нас с Аникой, заставив нас обоих возненавидеть тебя, Майя. Мы сразу же остановились.

Я смотрю на них, представляя себе сцену, которая за прошедшие годы тысячу раз прокручивалась у меня в голове, но на сей раз вместо боли я чувствую гнев. Во всем происшедшем той ночью я вижу руку Аргоса.

– Я понимаю. Аргос умел воздействовать на человека. То, что он сказал тебе, Йен, про тень отца… – Тут до меня доходит смысл сказанного им ранее. – Погоди, ты говорил, что у твоего отца болезнь Альцгеймера. Если это правда, то как же он писал книги о детективе Пифагоре? Я бы не сказала, что книги стали хуже. Наоборот, как раз последняя мне больше всего понравилась.

– Правда? – Йен краснеет и смущенно улыбается. – Ты серьезно?

– Боже мой! – восклицает Аника. – Так это ты их писал!

Йен заливается румянцем, подтверждая ее догадку.

– Вообще-то, я не собирался за него писать. Сначала я просто готовил для отца материалы – сверял факты, делал пометки, – но, когда его разум начал угасать, на это действительно было больно смотреть. Порой мне казалось, что он видит себя в образе Пифагора. Если бы он больше не смог писать, это бы его добило, поэтому я стал подправлять за ним тексты перед отправкой издателю. Потом, когда ему стало хуже, я начал писать за него, порой используя его наметки, а иногда просто сам что-нибудь придумывал. Когда я вручил отцу новую книгу, он улыбнулся с такой гордостью, как будто сам ее написал.

– Мне помнится, пятнадцать лет назад ты говорил, что меньше всего на свете хотел бы писать детективы, как твой отец! – смеется Аника.

– Я уже говорил, что был напыщенным идиотом? – спрашивает Йен.

– Да! – отвечаем мы с Аникой хором.

– По-моему, это о каждом из нас можно сказать, – добавляю я.

– Так что на самом деле хорошо, что нас всех сюда пригласили, – заключает Аника. – В смысле, гибель Сиднея – это, конечно, нехорошо, но, по крайней мере, Майя теперь знает, что мы ее не предавали, и мы все снова можем быть друзьями!

Она смотрит на нас с такой надеждой, что я не могу ее разочаровать. К тому же после всех событий, происшедших за последние двадцать четыре часа, не стоит таить старую обиду, которая оказалась недоразумением.

– Конечно… Если только вы меня… – Я поворачиваюсь к Йену, вспоминая, как обижала его, игнорируя столько лет. Станут ли когда-нибудь наши отношения такими, как прежде?

Он долго смотрит мне в глаза, и лицо его становится очень серьезным.

– Морские скауты не сдают назад. Дружба на всю жизнь.

Аника улыбается так, что я впервые по-настоящему верю в то, что они говорили. Пятнадцать лет назад они совершили ошибку, но и я тоже.

– Аргос на собеседовании сказал мне, что вы оба из зависти предадите меня. Судя по всему, он и подстроил все, что произошло той ночью.

– И продолжает заниматься этим даже после собственной смерти, – говорит Йен.

– Я устала быть его марионеткой, – отвечаю я, поднимая бутылку «Мифоса». – Давайте выпьем за то, чтобы быть выше этого. За удачу! Сто кала мас!

– Сто кала мас! – эхом повторяют мои друзья.

Мы допиваем пиво, а затем пьем чай и едим крекеры, как британские школьники в летнем походе. Потом мы желаем друг другу спокойной ночи, и Аника первой уходит в свою комнату. Мы слышим, как она запирает за собой дверь. Йен поворачивается ко мне. В глазах его светится надежда. Какое-то мгновение мне кажется, что он хочет попросить разрешения остаться, но потом он, постучав костяшками пальцев по дверному косяку, напоминает мне запереть дверь. Я запираю и долго стою, прислонившись к ней и представляя, как он стоит по ту сторону. «Могло ли это случиться? После стольких лет?» Потом я слышу, как он поворачивается и идет по коридору в свою кладовку: кроссовки поскрипывают по мраморному полу. Я не закрываю окно, потому что хочу чувствовать на лице дуновение морского бриза и помню слова Йена, что на этот высокий балкон никто не сможет забраться. Я засыпаю под шум волн, плещущих о причал; лунный свет струится в окно, словно светлый бог входит в комнату.

И только когда я начинаю засыпать, мне приходит в голову, что Йен не попросился остаться со мной, потому что не вполне уверен, что «Немезида» – это не я.