Остаток пути до бухты мы преодолеваем без дальнейших происшествий.

Аника останавливается в одной из неглубоких пещер, окружающих скалистый берег.

– Посмотрите! – Она указывает на следы на песке. – Похоже, здесь лежала лодка, которую кто-то утащил в море.

– Видимо, это та лодка, которой воспользовался Сидней, – говорит Йен. – Ее нетрудно было повредить, просверлив несколько отверстий в корпусе.

– Или сам Сидней мог ее повредить, когда волок по камням, – Аника показывает несколько острых камней у самой воды.

– Возможно, – уступает Йен, – но зачем нашей «Немезиде» оставлять кому-то из нас возможность сбежать?

Аника пожимает плечами.

– В этих пещерах ничего нет. Остается грот. – Мы все смотрим на скалистый мыс, нависающий над бухтой. Посередине него зияет черная дыра, окруженная сверху острыми зазубренными камнями. Увидев в первый раз, Аника сравнила ее с пастью голодного зверя. – Такое ощущение, что вход стал меньше.

– Это потому, что отлив только начинается, – отвечает Йен, глядя на часы. – Я бы сказал, что у нас есть примерно час на то, чтобы сплавать туда и вернуться.

– Тогда надо поторапливаться, – резюмирует Аника, снимая шорты.

Она заходит в воду, даже не поежившись от холода, и ныряет прямо в набегающую волну.

– Бесстрашная, как всегда, – произношу я вслух, хотя говорю это скорее себе, чем Йену.

– Нет, – отвечает Йен. – На самом деле она, по-моему, все время боится и именно поэтому бросается вперед не задумываясь.

– Думаешь, это хорошо?

– Не всегда. – Йен пожимает плечами. – Думаю, это создает ей массу неприятностей. Но, может быть, таким, как мы, нужны такие, как она, чтобы как-то расшевелить.

– Побуждать к труду даже бездельников…

– Кого ты называешь бездельником? – спрашивает он с улыбкой.

– Это не я, это сказал Гесиод о богине раздора. – Я раздеваюсь до купальника и тороплюсь последовать за Аникой, пока у меня не сдали нервы. Погружаясь в холодную воду, я улыбаюсь при мысли, что Анике было бы приятно услышать, как Йен в кои-то веки не узнал одну из цитат известного античного автора.

С тех пор как мы пытались спасти Сиднея, вода нисколько не прогрелась. Стараясь не думать об утонувшем критике, я плыву брассом за Аникой, вспоминаю ее слова и чувствую, как во мне закипает гнев, лишь немного остужаемый холодной водой. Неужели я действительно использовала тот эпизод с ней и Йеном как предлог, чтобы спрятаться в свою раковину и вести безопасную, скучную жизнь, не показывая людям трещин в моем сознании? Ведь именно в этом и состоял мой самый главный страх. Впервые я поняла, что моя мама нездорова, когда мне было девять лет. Может быть, признаки были и раньше, как невидимые трещины в котле, которые видишь, только когда наливаешь в него горячую воду, но я была просто очарована своей матерью и ничего не замечала. Для меня она была волшебницей, превратившей потолок моей комнаты в ночное небо и создававшей сказки из ничего. Но потом она перестала спать и рисовала ночи напролет. Позже отец сказал, что ей от этого становилось только хуже: «Живопись пробуждала какой-то мрак на дне ее души, и он выплескивался наружу».

Я поняла, что он имел в виду, лишь приехав на Эрис, сев за стол из оливкового дерева и отдавшись зазвучавшим во мне голосам. Музам, как сказали бы древние. Мании, как называл божественный дар вдохновения Сократ. Я не знала, откуда брались эти голоса, могу сказать лишь, что во время письма мне казалось, что я выхожу за пределы себя и становлюсь кем-то другим.

Что породило боязнь уподобиться своей матери.

От одной этой мысли меня всю пробирает холодом. Нет, уверяю я себя, это не старый страх сойти с ума, это просто морская вода.

Хотя…

Когда мы приближаемся к зубастому входу в грот, меня охватывает ужас. Холодное течение несет нас в гигантскую пасть, как будто грот живой и засасывает нас в свою глотку. Вода бурлит у входа, поднимаясь все ближе к острым зубцам. Насколько я помню, внизу тоже есть острые камни. Аргос утверждал, что вход в грот был высечен в древности служителями мистического культа, намеренно придавшими ему вид гигантской голодной пасти. По его словам, попавший в грот человек испытывал такое ощущение, словно его проглотило гигантское чудовище.

Добравшись до входа, Аника ныряет под воду, чтобы не наткнуться на острые зубцы. Я пытаюсь обернуться и сказать Йену, что нам тоже нужно нырнуть, но не успеваю: коварное течение вцепляется в меня своими щупальцами и тянет в отверстую пасть. Нужно срочно нырнуть, чтобы оно не разбило меня о каменные зубы. Я быстро набираю в легкие воздуха и погружаюсь в соленую воду, держа глаза открытыми, чтобы разглядеть нижний ряд зубцов…

Но тут меня ослепляет столб света, струящегося из грота. Он, как фантастический притягивающий луч с космического корабля, парализует мои конечности. Мне остается только обмякнуть и поддаться ему. Попутно я вспоминаю, как объяснял этот свет Аргос. Под входом в грот есть еще одна подводная пещера. Проходящий через нее свет фильтруется, остается только голубая часть спектра, отчего вода в гроте окрашивается в неземной аквамариновый цвет.

«Кажется, что на тебя смотрит бог», – говорил Аргос.

«Кажется, что с тебя заживо содрали кожу и выложили твои потроха на тарелочке, – так описывала свои ощущения нырявшая сюда Аника. – Как будто нечто заглядывает тебе в самую душу и ему не нравится то, что оно там видит».

Что же она такое увидела в себе, подумалось мне тогда, в этом безжалостном свете. Что-нибудь настолько же плохое, как то, что я видела в себе? Неудержимый страх, что я сойду с ума, как мать? Впоследствии Аника рассказала, что подверглась насилию и в итоге пережила посттравматический стресс, и тогда я подумала, не это ли нападение всплыло в ее памяти, когда она нырнула в грот.

Теперь я выныриваю рядом с ней и вижу перед собой ее распахнутые и чуть покрасневшие глаза.

– Майя! – с первым же выдохом произносит Аника. Она говорит это с тем же напором, с каким когда-то будила меня среди ночи, торопясь поделиться какой-нибудь блестящей идеей. Потом за нашими спинами выныривает Йен.

– Черт возьми! – бормочет он, отплевываясь. – Все равно что морское чудовище проглотило тебя и выплюнуло целиком.

– Как ты, в порядке? – спрашиваю я.

Йен смаргивает с глаз морскую воду, ошеломленный, как новорожденный теленок.

– Свет… – только и выговаривает он.

Преломившиеся в воде лучи окутывают весь грот жемчужным мерцанием, и мы сами похожи на мраморные статуи.

– Как во сне… – говорит он, плывя за мной к выступу, на который уже выбралась Аника. – Теперь я понимаю, почему местные рыбаки считают, что здесь водятся привидения… Вы сейчас похожи на привидения, – добавляет он, когда мы все оказываемся на выступе.

– Помните, Аргос говорил, что здесь, возможно, проводились мистические обряды.

– Мой отец описывал нечто подобное в одной из книг – «Пифагор и мистерии»…

– Хватит вам, – перебивает Аника, – мы не на уроке истории. Мы здесь, чтобы найти нашу «Немезиду».

Она достает из-за пояса фонарик и направляет луч на стены пещеры. Однако пользы от этого практически никакой: ослепительные расщепленные лучи, отражаясь от воды, рисуют на стенах грота волнистые узоры, и кажется, что те движутся, став невесомыми, как прозрачные занавески на ветру…

Но ветер здесь действительно есть! Легкий поток воздуха с едва заметным запахом серы ласкает мне лицо, затем усиливается, и пещера наполняется тихим стоном, похожим на горестное рыдание.

– Что это, черт возьми, такое? Что это?! – спрашиваю я, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

– Я помню этот звук, – говорит Аника. – Вот почему мы в прошлый раз не стали тут задерживаться и больше не возвращались. Майя тогда испугалась…

– Мне самому страшновато! – отвечает Йен. – Звук такой, как будто кто-то умирает.

– Скорее словно кто-нибудь скорбит. – Я чувствую в глазах жжение не только от соленой воды, но и от слез. – Словно мать оплакивает свою погибшую дочь, как Деметра Персефону. Неудивительно, что местные жители считали это входом в царство Аида.

– Это просто ветер. – У Аники хватает отваги рассуждать здраво, хотя все в этом месте – свет, звуки, запах серы – кажется нереальным и иррациональным. – Ветер производит этот звук, двигаясь по туннелям.

– По каким туннелям? – спрашиваю я, обводя взглядом пещеру. – Я не вижу здесь никаких ходов и не вижу места, где можно было бы спрятаться. Нашей «Немезиды» здесь нет. Давайте уйдем отсюда…

– Погоди, – Аника принимается ощупывать руками стены пещеры. – Здесь есть проход. Ты просто не видишь его из-за бликов.

Йен присоединяется к ней, а я остаюсь на месте и начинаю растирать руки, чтобы вернуть им чувствительность. За много лет я успела забыть, как здесь холодно… и как страшно. Все, чего я хочу сейчас, – это поскорее уйти.

– Слушайте, ребята, – говорю я, глядя на проход, через который мы приплыли, – он, кажется, уменьшился за это время. – По-моему, начинается прилив. Выход скоро закроется…

Я оборачиваюсь, чтобы привлечь их внимание, – но не обнаруживаю их рядом. Аника и Йен исчезли, растворились в скале, оставив меня одну в этом проклятом месте.

– Э-эй! – кричу я. Мой голос гулко отдается в сводчатом пространстве, возвращаясь искаженным насмешливым эхом. Спотыкаясь, я иду к тому месту, где видела их в последний раз. – Йен! Аника! Прекратите! Это не игра!

Я вытягиваю руки перед собой, чтобы нащупать стену пещеры, но они проходят прямо сквозь нее, как будто я сама превратилась в призрака и могу проходить сквозь камень. Паника тисками сжимает мне мозг, разделяя его между возможным и невозможным. Во мне вдруг возникает уверенность, что если я пройду сквозь эту каменную стену, то останусь запертой в ней навечно. Вот что это за звук – крики всех несчастных душ, погребенных в каменном саркофаге…

Затем пара теплых рук берет меня и тянет вперед, в пространство, освещенное так ярко, что мне приходится закрыть глаза. Я умерла, говорю я себе, и это жизнь после смерти.

– Майя, – слышу я возглас Аники, – смотри! Это невероятно!

Открыв глаза, я вижу перед собой незрячие глаза бога. Вернее, богини. Придя в себя, я узнаю древнюю кору, очень похожую на ту, что хранится в нашем музее. В одной руке она держит гранат, в другой – мак, будто предлагает их мне.

– Что это? – спрашиваю я, озираясь. Мы стоим в пещере, освещенной широким отверстием в высоком куполообразном потолке: поток золотистого солнечного света льется на стоящую передо мной скульптуру и сгрудившихся вокруг нее сестер. Я насчитываю дюжину античных статуй, все в прекрасном состоянии; их гладкие мраморные лица мерцают, словно подсвеченные изнутри. Кроме них, здесь есть бронзовые Посейдоны и Тритоны с рыбьими хвостами, грациозные мраморные нимфы и огромные змееподобные морские чудовища. Все эти существа рядами стоят в просторной пещере с куполообразным верхом, как на вокзале в ожидании поезда.

– Они все… настоящие? – спрашивает Аника.

Поначалу мне кажется, что она просто не верит своим глазам и думает, что мы спим. Но Йен отвечает:

– По-моему, все это подлинники. Но эксперт здесь Майя. Что скажешь, Майя?

Я по-прежнему стою перед статуей. Глубокие впадины ее глаз завораживают меня. Губы изогнуты в древней, все понимающей и, кажется, насмешливой улыбке. «Конечно, я настоящая, – словно бы говорит она, – такая же настоящая, как и ты».

– Это подлинники, – подтверждаю я, и во мне просыпается музейный работник. – Я отнесла бы их к шестому веку до нашей эры. Судя по символике – гранат, мак, – можно предположить, что они служили атрибутами какого-то мистического обряда.

– Эй, посмотрите сюда! – зовет Аника из темного угла пещеры. Я подхожу и вижу, что она стоит на коленях у открытого ящика. – Эти вещи упакованы и приготовлены к отправке. – Она достает из ящика большую амфору. – Очень похожа на ту вазу, которую склеил твой отец, правда?

Я осторожно беру у нее амфору и подхожу к свету. Обожженная глина холодит пальцы, округлые контуры приятны на ощупь. Черные фигурки на красном фоне. Аника права. По стилю очень похоже на Свадебную вазу, хотя это может быть просто совпадением. Но когда я поворачиваю сосуд в руках, вглядываясь в узор и пытаясь понять его смысл, то вижу, что и тема изображения также перекликается с темой Свадебной вазы.

Свадебная процессия движется к алтарю, у которого стоят два солдата в доспехах и священнослужитель в мантии. Женщина в мантии и короне указывает на молодую женщину в вуали – очевидно, невесту. В составе процессии, как и на Свадебной вазе, боги, морские обитатели и простые смертные. Полоса стилизованных океанских волн и кораблей с высокими мачтами указывает на близость к морю. Затаив дыхание, я осторожно поворачиваю вазу и вижу следующую сцену. Обстановка та же, но молодая невеста лежит ничком на алтаре, а священник перерезает ей горло кинжалом. Солдаты в доспехах отворачиваются, а женщина в короне запрокидывает голову и в ужасе кричит. Наверное, эхо этого крика разносит ветер по здешним туннелям. От потрясения, вызванного этой сценой, мои руки покрываются по́том и начинают дрожать, как будто действие происходит у меня на глазах. Ваза едва не выскальзывает из моих рук.

– Это жертвоприношение Ифигении в Авлиде, – говорю я. – Когда Агамемнон принес в жертву собственную дочь, чтобы обеспечить попутный ветер для греческого флота, направляющегося в Трою.

– А на этой вазе – рабыня Брисеида, которую Агамемнон отобрал у Ахилла, – добавляет Йен, рассматривая другую амфору.

– А здесь кого-то режут ножом в ванне, – сообщает Аника, взяв третью.

– Клитемнестра убивает Агамемнона, – объясняю я.

– Похоже, это часть серии, иллюстрирующей эпизоды Троянской войны и ее последствия, – говорит Йен. – Вазы, очевидно, изготовлены одним и тем же художником.

– Так и есть, – соглашаюсь я, разглядывая дно амфоры. – На них знаки того же мастера, что и на Свадебной вазе. Вы были правы. – Я отрываю взгляд от амфоры и смотрю на Анику, ожидая встретить довольный взгляд победительницы, но вижу в ее глазах только жалость. – Свадебная ваза – из их числа.