– Оливия, – произносит Йен, кладя ладонь ей на плечо. – Еще не известно, находится ли человек, убивший Аргоса, до сих пор на острове.

– Может быть, это ты и есть! – кричит она, отталкивая руку Йена. – Как раз такие книги пишет твой отец.

По лицу Йена видно, что он изо всех сил старается не рассмеяться. Однажды он обмолвился, что ему неприятно быть сыном автора популярных детективов, но обвинений в убийстве на этом основании он, наверное, еще никогда не получал.

– Вместо того, чтобы обвинять друг друга в убийстве, – говорю я, – давайте посмотрим, что искал убийца. Вот какие-то бумаги… – Я обвожу рукой беспорядок на столе. – Похоже, здесь что-то искали. – Я поднимаю один из скомканных листов. – А, я знаю, что это! Это письмо, которое я написала Аргосу, когда просилась сюда пятнадцать лет назад.

Йен, согласившись с моей идеей, перебирает бумаги и тоже откладывает один лист.

– А вот моя заявка о том же. – Он морщится. – Боже, каким я был претенциозным придурком!

Сообразив, что разбросанные по комнате бумаги могут содержать что-то интересное – а может быть, и постыдное, – Оливия приходит в себя и поднимает одну из страниц.

– Здесь, похоже, рекомендательное письмо для тебя, Аника, от некоей Хилари Понд.

Аника заливается румянцем и хватает листок.

– Дайте-ка посмотреть!

Оливия уступает добычу Анике, придвигает стул к столу и водружает свою переполненную сумку-тоут поверх разбросанных на столе вещей. Одной рукой она начинает перебирать бумаги на столе, а другой роется в сумке. Достав оттуда бутылочку с водой, делает глоток, но перед этим украдкой кладет что-то в рот. Скорее всего, таблетку.

– Откуда эти бумаги? – обращается Йен к Элени. – Аргос что, вел досье на всех своих гостей?

– Да, вел, по крайней мере в то время, когда я была его секретаршей. Кроме заявлений и рекомендаций, он собирал подробную информацию обо всех, кто приезжал на остров, – не только о писателях, но и о сотрудниках. – Краска отливает от ее лица – как будто на него спускается вуаль, – и Элени бросается просматривать страницы на столе. Должно быть, беспокоится, что там и на нее что-нибудь есть. Интересно, чего она так боится?

– Где могут храниться эти досье? – спрашивает Йен.

Элени оборачивается к ряду картотечных шкафов позади стола.

– Когда я работала у Аргоса, они хранились здесь, но я не знаю, сохранилась ли эта система при новой секретарше. Кроме того, шкафы всегда были заперты.

Аника разворачивается в кресле и с легкостью открывает ближайший ящик.

– Похоже, замок сломан. Здесь бумаги за девяностые годы… – Она закрывает ящик и, проведя пальцами по этикеткам с датами на внешней стороне, находит нужный и открывает его так же легко; очевидно, все замки сломаны. – Вот документы о посетителях за 2008 и 2009 годы… Но за 2010 год, похоже, бумаги отсутствуют.

– Я думаю, они-то и разбросаны по всему офису, – говорит Йен. – Надо проверить, какие есть, а каких не хватает. Уж слишком большое совпадение, что мы все были здесь вместе – даже вы, Элени, и….

– Билл, – договариваю я. – Мы совсем забыли про Билла и Сиднея. Они все еще в храме с телом Аргоса. – У меня в памяти всплывает образ тела Аргоса, лежащего на алтаре. Что-то в этой сцене не дает мне покоя, но я не могу вспомнить, что именно. – Нужно сказать им, чтобы они возвращались.

– Ты права, – кивает Йен. – Нет смысла дежурить на месте убийства, полиция приедет не скоро. Пойду схожу за ними.

– Не стоит идти одному, – вмешивается Оливия, оторвавшись от лежащей у нее на коленях стопки бумаг. Теперь у нее совершенно спокойный вид; истерика, в которой она билась несколько минут назад, прошла. Вероятно, подействовало принятое средство. А может быть, занятие делом помогло восстановить душевное равновесие. Интересно, часто ли она прибегала к сбору информации и писательству, чтобы справиться со своими страхами. – Первое правило «тайны запертой комнаты»[7]: никто не должен оставаться один.

– Давай я пойду с тобой, – предлагаю я. Мне совершенно не хочется вновь увидеть тело Аргоса и остаться наедине с Йеном, но что-то в сцене на месте убийства кажется мне знакомым. Может быть, оказавшись там снова, я пойму, что именно.

Мы оставляем Анику, Оливию и Элени разбирать документы и уходим. По пути Йен заворачивает на кухню, чтобы пополнить запасы воды перед походом, и мы выходим через заднюю дверь. Как только мы удаляемся достаточно далеко от виллы, Йен останавливается и поворачивается ко мне.

– Аника рассказала, что́, по-твоему, ты слышала и видела той ночью.

– Ого, надо же. – Обогнув его, я иду дальше по тропинке. – Ты собираешься объяснить мне то, что я видела своими глазами и слышала собственными ушами? Тебе не кажется, что у нас сейчас есть заботы поважнее?

– Может быть, происходящее сейчас как-то связано с тем, что было тогда, – отвечает он, догоняя меня. – Постарайся точно вспомнить, что ты тогда услышала и увидела. Что я такого сделал? Расскажи хотя бы теперь, почему ты отвернулась от меня пятнадцать лет назад без всяких объяснений.

– Я слышала, как Аника говорила: «Надо сказать ей», – а ты ответил, что это убьет меня, а потом я увидела, как вы с Аникой… – я останавливаюсь, хватая ртом горячий пыльный воздух, а передо мной разворачивается залитая лунным светом сцена, как галлюцинация от солнечного удара, – поцеловались. Только не говори мне, что я что-то неправильно поняла. Вы так увлеклись, что почувствовали необходимость уединиться в гроте.

– Где мы оба сразу же поняли, что совершаем ошибку…

– Как это удобно – осознать свою ошибку, едва спрятавшись ото всех. И я должна в это поверить? Ясно же, что вы оба все лето пылали страстью друг к другу.

– Все было не так, – возражает Йен. – Аника была расстроена. Не у всех собеседование с Аргосом прошло так гладко, как у тебя.

– А как было? – смеюсь я. – Вы завидовали, что мое собеседование прошло лучше, чем ваши? Откуда ты вообще знаешь, что мое прошло хорошо?

– Перестань, пожалуйста, – вздыхает он. – Мы все слышали, что сказал Аргос, когда ты выходила из библиотеки. А твое лицо! Ты же была похожа на кошку, которая слопала канарейку.

Я смеюсь над его сравнением, но та минута оживает в моей памяти. Когда я уже выходила из библиотеки, задумавшись над словами Аргоса (а приятными были не все), он что-то добавил, но я это не расслышала. На пороге я обернулась и попросила его повторить сказанное, и он прокричал своим трубным голосом: «Я сказал, что твоя мать гордилась бы тобой!»

Это прозвучало как благословение.

На террасу я, должно быть, вернулась с сияющим лицом. Там были все: Аника и Йен сидели вместе; Билл и Сидней кучковались где-то с краю; Джина, как обычно, в одиночестве; на заднем плане маячила Элени. Оливия, сидевшая рядом с Йеном и Аникой, фыркнула: «Ну можно не спрашивать, как все прошло. Должно быть, приятно быть фавориткой». Меня ошеломила эта враждебность. Я обратилась было к Анике за поддержкой, но вместо этого увидела то, что предсказывал Аргос: «Что-то в ней не так. На твоем месте я бы держался с ней начеку». И в глазах Йена я увидела ту же искру зависти.

– Ты завидовал мне, – говорю я теперь. – Поэтому ты решил наказать меня, переспав с Аникой?

– Я не…

– Если ты с ней не спал, почему ты мне об этом не сказал?

– А как бы я это сделал? – спрашивает он, воздев руки, словно взывая к небесам. Мы уже поднялись на вершину гребня, и силуэт Йена вырисовывается на фоне беспощадно яркого голубого сияния моря и неба. – Ты не отвечала на мои звонки и письма. Ты бросила меня! А потом еще посмеялась надо мной в этой своей книге…

– Ты ее читал?

– Уж конечно, я ее прочитал! Думал, может быть, найду подсказку, что у нас пошло не так. А там, конечно, я – Шон, сопливый начинающий писатель, запуганный славой знаменитого отца и такой слабый, что не погнушался украсть рукопись у подруги – чего я бы никогда в жизни не сделал!

– Это была символическая замена, – чопорно отвечаю я. – Ты украл мое сердце и изменил мне, а это, по-моему, еще хуже.

– Но я и этого не делал! Все, что я смог понять из текста, – ты изучала меня, чтобы сделать из меня персонажа своей драгоценной книги! – Йен делает шаг в мою сторону, и лицо его настолько искажено болью и яростью, что я отступаю назад – и обнаруживаю, что балансирую на краю обрыва. У меня мелькает мысль, что первое правило «тайны запертой комнаты» – никогда не оставаться наедине с человеком, который может оказаться убийцей. Мне и в голову не приходило, что Йена мог так расстроить наш разрыв. С чего бы? Ведь пострадавшей стороной была я: это меня предали. Но если он сейчас говорит правду, если он не спал с Аникой, то я могу понять, почему он разозлился. Он так зол, что вполне мог бы жаждать отомстить даже пятнадцать лет спустя. Что нетрудно было бы сделать здесь, на этом отдаленном утесе на греческом острове.

– Это был ты? – внезапно охрипнув, каркаю я. – Ты пригласил нас всех сюда, чтобы отомстить?

Несколько секунд Йен смотрит на меня, словно не понимает, о чем речь, а затем вся краска сходит с его лица, как будто он обратился в камень, а я – горгона Медуза, убивающая героев взглядом.

– Если ты правда обо мне так думаешь, может, тебе лучше вернуться на виллу? Я не буду тебя удерживать. А впрочем… – Он подходит к краю обрыва и поворачивается ко мне спиной, высоко подняв руки над головой. – Если ты думаешь, что я убийца, то можешь покончить со всем этим прямо сейчас, одним сильным толчком.

Интересно, знает ли он, что я только что представляла, как он это делает со мной.

– Неубедительно, – говорю я. – Мне пришлось бы объяснять всем, что произошло, и они решили бы, что убийца – я.

– Точно. – Йен поворачивается ко мне и улыбается. – Мы, так сказать, в одной лодке. Взаимно гарантированное уничтожение. Так что, пойдем?

Он делает приглашающий жест в сторону идущей по гребню тропы. Я отвечаю зеркальным жестом.

– Только после вас!

Мы молча идем по горной тропинке, и напряженная спина Йена выражает красноречивый укор в ответ на все мои обвинения. Неужели я действительно решила, что все это организовал Йен в отместку за то, что я пятнадцать лет назад его отвергла? Нет. Не стану обольщаться, что я так много для него значу. В конце концов, это был всего лишь флирт, летняя интрижка, подкрашенная романтической обстановкой. По крайней мере, в этом я уверяла себя все эти годы. Ну да, между нами почти сразу же возникла некая связь. В конце концов, у нас много общего. Наши отцы были знакомы, хотя вроде бы со времен учебы в Афинах больше не виделись. Тем не менее Клайв Дэвис каждый год присылал моему отцу подписанный экземпляр последней книги о сыщике Пифагоре, и отец с удовольствием его прочитывал. Хотя Йен, как я вскоре поняла, не любил много говорить об отце, он любил мифологию и литературу, на которых отец его воспитывал. Мы нашли общий язык, потому что оба выросли на одних и тех же сказках о героях и чудовищах.

– Можно подумать, что вы в старших классах принадлежали к одному и тому же клубу придурков, – съязвила однажды Аника.

– Латинский клуб! – хором воскликнули мы с Йеном и пустились в ностальгические воспоминания о турнирах и конкурсе «Сертамен», который, как пришлось объяснить Анике, был неким аналогом «Своей игры» на материале античности.

– Вот ботаники! Вы, наверное, носили тоги?

– Разве ты не знаешь, – насмешливо отвечала я, – что женщины не носили тоги…

– Они носили накидки столы, – закончил за меня Йен. – Это я носил тогу. Я сшил себе ее из простыней.

Но даже больше, чем любовь к древнему миру, нас сближало бремя ожиданий наших отцов. Мне казалось, что хотя бы отец Йена должен радоваться желанию сына стать писателем, но в действительности он был настроен против этого еще более решительно, чем мой. «Куда там! – вздохнул Йен однажды вечером, когда мы втроем попивали узо в Гроте Муз. – Отец говорит, что это самый плохой на свете способ зарабатывать на жизнь. Если я не смогу стать преподавателем в колледже, то должен стать бухгалтером или государственным служащим. Хоть что-нибудь, чтобы пенсию платили».

– Вам двоим нужно написать сериал о греческих богах, – посоветовала нам Аника.

– Это уже сделал Рик Риордан, – ответили мы одновременно.

Но в те долгие солнечные дни и лунные ночи мы сочиняли истории о богах и богинях, нимфах и фавнах, которые, казалось, бродили по лесам и рощам и плавали рядом с нами в уединенных бухтах. Было ощущение, что боги где-то близко и что наша любовная история вписана в древний пейзаж…

Я резко останавливаюсь, словно очнувшись ото сна, и оглядываюсь по сторонам. Мы свернули с тропинки, идущей по горному хребту, и очутились на круглой поляне, окруженной оливковыми деревьями с гладкими коричневыми ветвями. Земля покрыта белыми цветами в форме звезд. Наполовину скрытая ими мраморная девушка, склонившись над источником, набирает ладонью воду. Когда-то мы называли ее Персефоной, потому что цветы на поляне – это асфодели, которые, как и Персефона, ассоциируются с подземным миром. Это было наше любимое место свиданий.

– Порой мне казалось, что это место мне приснилось, – произносит Йен так тихо, как будто мы стоим в церкви.

Я оборачиваюсь к нему и какое-то мгновение в трепещущей серебристо-зеленой тени оливковых деревьев вижу того мальчика, с которым встречалась здесь пятнадцать лет тому назад.

– Может быть, это приснилось нам обоим, – начинаю я, – и может быть, мы сможем вернуться в тот…

Но я не успеваю договорить: снизу доносится чей-то вопль. Йен быстро оборачивается туда и всматривается сквозь листву.

– По-моему, это Билл, – говорит он.

Он начинает спускаться по крутому лесистому склону. Я следую за ним; ноги скользят по сухим сосновым иглам и рыхлой земле. Дождя не было десять дней, по словам Йена. Откуда он это знал? Действительно потому, что был на соседнем острове? И почему он так хорошо помнит эту тропинку – через пятнадцать-то лет? Или он был здесь совсем недавно? Заметив внизу отблески моря, я ловлю себя на мысли, что, если бы я споткнулась и полетела с этой кручи в море, Йен мог бы легко объяснить, что я погибла, спеша на помощь Биллу и Сиднею.

Я не падаю. Но когда мы выбираемся на площадку над святилищем, я вижу, что в Храме Эриды совершено еще одно жертвоприношение. Билл лежит ничком на земле. Йен добегает до него первым и переворачивает. Я с облегчением слышу, как Билл издает стон, и вижу, что он открывает глаза.

– Что случилось, приятель? – спрашивает Йен, помогая Биллу сесть и осторожно осматривая его затылок.

– И где Сидней? – Я опускаюсь на колени и протягиваю ему свою бутылку с водой.

– Похоже, он меня ударил… – хрипит Билл между глотками воды. – Мы поспорили. Он сказал, что это была классическая история об убийстве в стиле золотого века детектива и он все вычислил… в том числе кто такая на самом деле секретарша Деспина Утис… и что мы все умрем, если не уберемся с острова. Он хотел спуститься к бухте и поискать лодку, потому что якобы, когда мы были здесь в прошлый раз, там в пещерах была спрятана лодка. Я говорю: надо дождаться полиции, – а он говорит: не будь идиотом, полиция не приедет. – Он переводит взгляд с меня на Йена. – Они приедут?

Йен отрицательно качает головой.

– Телефон и радио сломаны. Помощи ждать не приходится.

– Откуда Сидней это знал? – спрашиваю я.

– Из телесериала «Тайна запертой комнаты 101». – Билл трогает затылок и морщится. – А потом показал на море и говорит: «Смотри!» – и когда я, как идиот, посмотрел туда, он ударил меня по голове.

Я поднимаюсь на ноги и подхожу к краю скалы. Оказавшись на краю, я чувствую, как здесь опасно, и чувствую, как по спине бегут мурашки. Оглянувшись, я вижу, что Йен сосредоточенно вытирает кровь с головы Билла и они не обращают на меня никакого внимания. Я поворачиваюсь обратно к морю, смотрю на раскинувшуюся внизу восточную бухту и вижу метрах в пятнадцати от берега маленькую лодку, а в ней на веслах человека в желтой ветровке.

– Куда это он направляется? – говорю я. – Ближайший остров в двадцати милях отсюда. Он никогда не доберется туда на весельной лодке.

– Тем более на этой, – соглашается Йен. – Смотри, как низко она сидит в воде. Она набирает воду.

Не успеваю я ответить, что он прав, как Йен бросается вниз по склону к бухте. Вероятно, он собирается дождаться Сиднея и схватить его, когда тот выберется на берег. Ведь Сидней наверняка поплывет к берегу, когда поймет, что его лодка тонет. Но спустившись к бухте и посмотрев на море, я вижу, что его лодка теперь еще дальше от берега и ниже сидит в воде.

– Неужели он не понимает, что она тонет? – спрашиваю я у Йена, стоящего у кромки прибоя.

– Но он же не понял, что не стоило брать лодку, которую, скорее всего, оставил убийца. А ведь в какой-нибудь своей рецензии он наверняка посмеялся бы над таким глупым поведением. Лодка, видимо, испорчена. Смотри, он перестал грести. Наверное, увидел, что набирает воду.

Я складываю ладони рупором и кричу:

– Сидней! Вернись! Ты тонешь!

Тот резко поднимает голову и смотрит в мою сторону.

– Ты! Это ты! – кричит он и, вместо того чтобы грести к берегу, продолжает грести в открытое море, к выходу из бухты, где высокие волны разбиваются об острые скалы. Я вспоминаю, что говорила Элени о подводных камнях и коварных течениях в восточной бухте.

– Что он делает, черт побери? – ругается Йен. – И что он имел в виду, когда говорил: «это ты»?

– Понятия не имею, – отвечаю я, но что-то в этой сцене – человек с берега кричит тому, который в море, – кажется мне знакомым. Однако, не успев вспомнить, я с ужасом вижу, как волна захлестывает и переворачивает тонущую лодку. Голова Сиднея показывается из воды, он размахивает руками.

– Вот дерьмо, – говорит Йен, снимая кроссовки. – Держу пари, он не умеет плавать. Придется его спасать.

Он оказывается в воде прежде, чем я успеваю возразить – да и что тут возразишь? Йен прав. Сидней беспомощно барахтается и, очевидно, совсем не умеет плавать. Если Йен не успеет, то Сидней утонет. А если успеет, тот все равно может утонуть и утащить с собой Йена…

– Вот черт! – Я разуваюсь и захожу в воду. Она сегодня холоднее, чем я ожидала… Ах да, лето еще только начинается. Шагая дальше, я вспоминаю предостережения Элени о коварных течениях в бухте и легенды о том, что под водой прячутся существа из подземного мира, готовые утащить неосторожных пловцов к себе в ад. Я плыву к Йену и стараюсь не думать об этих историях. Он уже добрался до Сиднея и пытается ему помочь, но тот безумно размахивает руками и только мешает Йену.

Он ведет себя так, словно какое-то ужасное существо схватило его и старается утопить.

– Сидней! – кричу я, подплывая ближе. – Мы хотим тебя спасти! Не сопротивляйся!

– Ты-ы-ы! – протяжно кричит он в ответ, захлебывается и после этого издает только «У-у-у!» и что-то вроде «фис»: «У-у-у… фис… У-у-у!»

Внезапно он бросается ко мне и повисает у меня на шее. От этой тяжести я ухожу под воду, не успев закрыть рот, и делаю большой глоток обжигающей горло соленой воды. Я открываю глаза и вижу совсем близко лицо Сиднея, его рот широко открыт, он продолжает кричать: «У-у-у… фис… У-у-у… фис… У-у-у!»

Какое-то ужасное проклятие.

Только… нет, он говорит совсем другое. В глазах у меня темнеет, все расплывается, а в ушах звучит голос отца: «У-у-тис, у-тис», – я пытаюсь перевести это слово, как будто в нем содержится ключ к освобождению от хватки чудовища. Волосы Сиднея извиваются вокруг его головы, как морские змеи из прически горгоны Медузы…

Чья-то рука хватает этих змей и отрывает от меня его лицо. Сидней выпускает мою шею, и я пытаюсь выплыть на поверхность – она похожа на сияющий диск, парящий где-то вверху – слишком далеко, мне не дотянуться… Яркое пятно солнца над головой тускнеет, сжимается, как закрывающийся глаз некоего одноглазого чудовища. Конечно, это циклоп, думаю я, погружаясь во мрак…

Кто-то хватает меня за волосы. Я отбиваюсь в полной уверенности, что это морское чудовище, но тут моя голова оказывается над водой, и я слышу голос Йена:

– Не дергайся, Майя Голд, а то я и тебя вырублю!

Я перестаю сопротивляться, он обхватывает меня рукой за шею и плывет к берегу, где вытаскивает на гальку и переворачивает на бок, чтобы я могла откашлять морскую воду. Затем появляется Билл, протягивает мне бутылку с водой и хлопает меня по спине.

– Как ты, в порядке? – спрашивает он. И тут меня осеняет.

– Я знаю, что он кричал, – хриплю я, оглядываясь в поисках Сиднея. Но его нет.

Йен сидит на корточках рядом со мной, лицо у него мокрое от морской воды или от слез.

– Мне пришлось бросить его, – говорит он. – Он хотел тебя убить.

В ответ я только киваю.

– Он кричал «Утис»… вот что он имел в виду.

– Секретарша? – уточняет Билл, глядя на меня, как на сумасшедшую. – С чего бы ему называть тебя именем секретарши?

– Никакой секретарши не существует, – отвечаю я. – Одиссей сказал Циклопу, что его зовут «Утис», поэтому, когда Циклоп сообщает своим братьям, кто его ослепил…

– Они решают, что это был никто, – заканчивает за меня Йен. Теперь Билл смотрит на нас обоих как на сумасшедших.

– «Утис» по-древнегречески значит «никто», – объясняет Йен. – Имя человека, пригласившего нас на этот проклятый остров, – Никто.