У Гертруды подкосились колени и потемнело в глазах. Ее сердце мучительно сжалось: Корнуоллис в костюме махараджи кружил в танце полногрудую медсестру. Он держал красавицу за талию и бесстыдно к ней прижимался. Полные жизни, они энергично отплясывали фокстрот, а как только мелодия закончилась, девушка обвила руками шею своего кавалера и жадно его поцеловала. Потом взяла его за руку и повела к бару у бассейна. Взгляды Кена и Гертруды встретились – мисс Белл отвела глаза.
Ей казалось, что все над ней потешаются. Гертруда напустила на себя равнодушный вид, достала мундштук и закурила сигарету. Но вскоре, охваченная печалью и гневом, не выдержала и сбежала к реке. Она бросила в Тигр свою венецианскую полумаску, потом села на берегу, закрыла лицо руками и разрыдалась. Какое унижение, какой же дурой она была! Получается, что любовь, дружба и уважение ничего не стоят? Теперь стало понятно, почему за те несколько недель, что Кен уже в Багдаде, он так редко к ней заходил и почему он попытался отстраниться, когда как-то утром, когда он заглянул к ней на кофе, Гертруда послюнявила платок и вытерла ему кончик носа. Кен говорил, что король без конца вызывает его к себе, и извинялся, что не уделяет ей время: сначала его полгода не было в Багдаде, а по возвращении он оказался завален работой. Гнусный лгун. «Вот же трус!» – всхлипывала Гертруда, бросая пригоршни грязи в Тигр. А ведь она накрасила губы карминовой помадой, подвела глаза, как восточная принцесса, выбрала платье чуть короче, чем обычно. Она прихорашивалась специально для Кена, а нашла его в объятиях этой жеманницы, к тому же как минимум на двадцать пять лет ее моложе. Сокрушительный удар по самолюбию стареющей женщины. В те дни ничто не могло причинить ей еще больше боли.
«Я вам никогда ничего не обещал», – защищался Корнуоллис, когда через несколько дней без предупреждения заглянул к Гертруде с корзиной фруктов в руках. Он познакомился с Сюзанной на обратном корабле в Багдад, между ними вспыхнула «непреодолимая любовь с первого взгляда», и с тех пор они больше не разлучались. «Мне жаль, Гертруда». Кену нужна не «мать и сестра», в роли которой Гертруда себя ему предложила в надушенном письме в Англию, не «зрелые спокойные отношения», а возлюбленная, и, если Гертруда согласна стать ему верной и чуткой подругой, он будет ее «почитать, как святую», ведь у них «так много общих интересов». «С ней вы очень скоро заскучаете», – сказала Гертруда, на что гигант, нисколько не смутясь, ответил, что есть вещи, которые мисс Белл понять не дано. При этом взгляд усталых – эту ночь он явно потратил не на сон – глаз Корнуоллиса задержался на увядшей груди Гертруды. Она немедленно велела ему убираться, и Корнуоллис стремительно ретировался, забыв на столе свой пробковый шлем. Гертруда подумала, что теперь ей придется держаться от него подальше. А жаль, мистер Корнуоллис зажег огонь, угасший со смертью Дика, но, как и он, без предупреждения ее покинул. Гертруда закашлялась, сплюнула в салфетку, поправила платок на больной груди и печально задумалась. Их дружба ей просто пригрезилась? Мисс Белл сгодилась только чтобы убить время? «Вера в чувства – иллюзия разума», – прошептала она и потушила сигарету.
Бывшая некоронованная королева Ирака укрывалась в британском посольстве. Она приходила туда с первыми лучами солнца, закрывалась в своем кабинете, читала заметки, составляла примечания, переводила арабские газеты и курила одну сигарету за другой. Разобравшись с рутинными задачами за несколько часов, Гертруда отправлялась к себе еще до полудня. В гражданской администрации у нее не осталось ни друзей, ни союзников: все, кто когда-то работал с мисс Белл и сэром Перси в одной команде, уехали один за другим. Преемник Гертруды, капитан Холт, который в начале службы постоянно спрашивал ее совета, теперь смотрел на предшественницу откровенно свысока. «Вестминстерская газета» выпустила материал о том, как незадолго до появления Фейсала Кокс с Гертрудой избавились от кандидатуры Талиба, и молодые коллеги мисс Белл стали держаться с ней заметно холоднее. Эти господа ничего не понимали – они не любили империю так, как мисс Белл.
Старейшей сотруднице гражданской администрации казалось, что она «почти ничем не занята», а те крохи работы, которые ей доставались, вполне можно было бы доверить какому-нибудь «роботу» или «машине». «Это вполне в духе нашего времени», – написала Гертруда одной из своих сестер. Верховный комиссар Доббс время от времени любезно приглашал мисс Белл на обед, правда, не для того, чтобы обсудить текущие переговоры о нефтяной концессии на 75 лет, которую он хотел вырвать у Фейсала для компании TPC, или спросить ее совета в решении какого-нибудь вопроса, а для того, чтобы убедиться, что она не вмешивается в дела администрации, и поболтать – мисс Белл была прекрасно образованна. Худая, одетая в длинные платья из темного бархата, она пробуждала в этом верующем англиканине сочувствие. Но стоило мисс Белл заговорить о его работе или напомнить о долго лежащем без ответа прошении кого-нибудь из шейхов, Доббс вежливо ее выпроваживал или просил: «Расскажите мне лучше о вашем музее, мисс Белл. Все ли идет по плану?»
Гертруда все больше отдалялась от двора. Виной тому был не только конец дружбы с Корнуоллисом, но и немилость королевы Хазимы: она невзлюбила Гертруду за то, что та посоветовала Фейсалу отправить Гази – ее любимого единственного сына – на учебу в пансион Харроу. Король послушался совета мисс Белл. «Да кем себя возомнила эта безумная старая неверная?» – спрашивала королева мужа. Хазиму очень злило, что Гертруда позволяла себе прилюдно обнимать короля или плавать при нем в купальнике. Кроме того, королева отлично помнила, что, когда она приехала из Мекки в Багдад, англичанка вела себя во дворце как хозяйка. Этого Хазима Гертруде так и не простила. Неугодная влюбленному личному советнику короля и ревнивой королеве, Гертруда виделась с Фейсалом только во время официальных поездок.
Еще несколько лет назад Гертруда могла бы уйти в отставку. Но весной 1925 года она уже не могла отказаться от жалованья. Ей нужны были деньги – отец больше не мог ее обеспечивать, Беллы оказались на грани разорения. Настали трудные времена: власти провели ревальвацию фунта стерлингов, после долгих забастовок пришлось поднимать зарплату рабочим, бизнес Хью не выдерживал конкуренции с американскими и японскими картелями, заводы обветшали, и компания, с которой объединился Белл, удерживала его дивиденды в счет долгов.
Из окна поезда в Йоркшир Гертруда наблюдала унылый пейзаж: серые домишки, заброшенные склады и фабрики, грязные каналы, разрушенные мосты, а на перронах вокзалов и железнодорожных переездах – безработные, с мрачными, багровыми, изможденными лицами: измазанный сажей Северо-Восток Англии печально умирал, эхом вторил поэме Т. С. Элиота «Бесплодная земля», которую Гертруда купила в магазине на вокзале Сент-Панкрас: «Ветер пробегает неслышно по бурой земле. Нимфы ушли»[105]. В купе было тепло, но наследница дела Беллов зябко куталась в твидовый плед. Гертруда винила себя, что, как и ее братья и сестры, не интересовалась делами отца. Она думала, что доменные печи – эти монстры из кирпича и стали – простоят еще целую вечность, и беспечно наслаждалась доходами от работы этих громадин и живописной сельской природой. Свое баснословное богатство предки Гертруды создали упорным трудом, ей же достались плоды их работы. Теперь этот запас иссяк. Гертруда никогда не любила навещать рабочих, а если и отправлялась к ним на встречу в благотворительных целях, то слишком там не задерживалась и старалась держаться подальше от этих людей, чей грубый говор приводил ее в ужас. Скрип ремней, дребезжание металлических цилиндров и едкий запах раскаленного металла – вонь, которая надолго въедалась в кожу, внушали ей отвращение. Сразу по возвращении в Раунтон-Грейндж Гертруда бросала свою одежду в камин и погружалась в красивую ванну на львиных ножках. Она говорила с отцом о литературе, геополитике и живописи, но почти никогда – об управлении семейным делом. Она слепо верила отцу. Но Гертруда снова ошиблась, ее вселенная рассыпалась с ужасающей скоростью. «Бедный, бедный папа!» – вздыхала она, готовясь к выходу. Поезд прибыл на вокзал.
На перроне ее ждал изнуренный седой старик. Черты лица Хью заострились, его было почти не узнать. Отец и дочь крепко обнялись, и оба вздрогнули, почувствовав, как исхудал каждый из них. Одной рукой вцепившись в руку Гертруды, другой – опираясь на трость, Хью дохромал до скромного «торпедо», в котором ждала Флоренс. Она тоже растеряла свой лоск. Финансовые неприятности перевернули жизнь этой пары – обессиленный Хью бегал по встречам с кредиторами. Неумело и рискованно вкладывая деньги, он за несколько лет разрушил империю, которую ему завещал Лотиан Белл. Герой Гертруды, ее любимый отец, потерпел провал. Другие его дети удачно женились или вышли замуж, а вот Гертруда, любимица и единомышленница Хью, оказалась совершенно беззащитной. Он вел машину с болезненной осторожностью и по дороге в Раунтон-Грейндж тихо просил у дочери прощения. Наконец дрожащим голосом признался в том, о чем не осмеливался написать: у семьи не осталось средств на содержание Раунтон-Грейндж, флагманского корабля Беллов, символа их былого процветания. Хью с Флоренс собрались переехать в ее лондонский дом через несколько недель, а особняк, одно крыло которого уже было закрыто, выставили на продажу. Почти все слуги были уволены, а лошади – проданы… Хью вдруг остановил машину на обочине и повернулся к Гертруде: в его глазах стояли слезы. Она не помнила, чтобы отец хоть когда-нибудь плакал. Гертруда обняла его и тоже разрыдалась. «Мне так жаль, моя девочка, мне так жаль…» – сокрушенно шептал он.
«Так вот почему он хотел, чтобы я поскорее приехала». Погруженная в воспоминания и размышления, Гертруда брела по парку. Жарким июльским утром она набросила лисью шубу и совершала прощальный обход. Кругом раздавались птичьи трели, здешние птахи словно узнали хозяйку этих мест. Вчерашнее известие ошеломило Гертруду: она лишалась кокона, защищавшего ее от жизненных перипетий, безопасного убежища в английской глуши, где дружно соседствовали промышленники и крестьяне. Когда Гертруда приезжала в Раунтон-Грейндж, уже один взгляд на массивную вощеную мебель или на крестьян за работой в полях возвращал ее к жизни. Именно здесь она восстанавливала силы после экспедиций, писала книги, сюда сбежала зализывать рану после смерти Дика – расхаживала вся в черном по лесам и равнинам и смущала работников поместья. Под столетним каштаном, на залитом светом лугу – там, где она окончательно влюбилась в Дика, так и не познавшая его Гертруда каждый день, недели напролет, перечитывала некролог, опубликованный в выпуске «Таймс» от 4 мая 1915 года. Она знала его наизусть. «Полковник Даути-Уайли был настоящим офицером старой имперской армии… Великобритания очень высоко ценила этого выдающегося спортсмена, прекрасного наездника и великолепного охотника. Отважный полковник обладал любознательным разумом ученого. Он только что был посмертно удостоен заслуженной награды – Креста Виктории…» – повторяла Гертруда в том же месте десять лет спустя, устремив взгляд на подернутое дымкой небо.
Сильный приступ кашля прервал ее размышления. Она развернулась и пошла по лесной тропинке, ведущей к садам. Когда Гертруда была совсем малюткой, в этих садах проснулось ее любопытство и вкус к приключениям и путешествиям. Среди здешних аллей она научилась седлать коня, а плавать – вон в том поросшем кувшинками пруду. Прогуливаясь по пустым кортам, она вспоминала, как отец, сняв пиджак, давал ей первые уроки тенниса; о том, как нежно он утешал дочь, когда та вывихнула лодыжку; вспомнила Гертруда и неистовые поединки с младшим братом Морисом, которому вечно от нее доставалось – она то бомбардировала его снежками, то заставляла залезть в фонтан или играть с ней в прятки и одним январским воскресеньем нашла брата совершенно продрогшим в подвале управляющего имением. В те времена все интересовало и забавляло Гертруду. Парк, по которому она сейчас бродила, был в ужасном состоянии. Сорняки теснили розовые кусты, гиацинты росли где придется, среди некошеной травы тут и там валялись разбитые перезрелые груши, которые поедали черви и шмели. Гертруда присела на корточки и вдохнула напоследок аромат этой земли. Потом обвела взглядом пейзаж, тихие конюшни, фасады домиков с закрытыми ставнями и залитый солнечным светом призрачный особняк. В ее памяти проснулись картины, звуки и запахи из того времени, когда жизнь в этом королевстве была беззаботной. Именно здесь, в Раунтон-Грейндж, Гертруда жила бы со своими детьми, если бы только… По меньшей мере она думала провести здесь старость после того, как Багдадский музей будет закончен. Гертруде не верилось, что злая судьба, в последнее время ходившая за ней по пятам, отнимет у нее и эту спасительную гавань.
Мисс Белл набрала луговых цветов и пришла на могилу матери. Вдруг ее ноги ослабели, шея как-то задеревенела, а сердце, тело и разум словно опустели. У нее закружилась голова, она оперлась на могильную плиту, а потом упала без чувств.
Врачи Хью осмотрели Гертруду и заключили: «Ваша дочь истощена. У нее анемия, учащенное сердцебиение и депрессия. Ей показан полный покой, прием витаминов и рыбьего жира. Вы знаете, что она кашляет кровью? Ей необходимо отказаться от курения и показаться пульмонологу в Лондоне».
В доме Флоренс на Слоун-стрит Гертруду устроили в просторной комнате. Три недели она соблюдала постельный режим. Члены семьи по очереди дежурили у ее изголовья и заставляли глотать густые супы и витамины. Иногда она в отцовской полосатой пижаме выходила в гостиную, устраивалась в укрытом ситцевым покрывалом кресле у камина и часами молча смотрела на огонь, кутаясь в одеяло и погружаясь в мрачные мысли. Напрасно родственники воевали с Гертрудой из-за ее курения – как только они отворачивались, она снова принималась травить свои больные легкие. «Чтобы я вырастила еще хоть одного короля?.. Да ни за что на свете. Это забирает столько сил…» – бормотала она каждое утро, когда Хью приходил посидеть с ней рядом. Тем не менее мысли о политике не давали Гертруде покоя, она плохо скрывала разочарование и злость. Фейсал, «расчетливый и скрытный бедуин», который благодаря ей стал королем, теперь отлично обходился без ее советов. Гертруда отдала все силы служению имперской администрации, этому «гадюшнику», а ее просто-напросто вывели из игры. Поэтому, когда мисс Белл узнала, что в конце августа Фейсал и Корнуоллис будут проездом в Лондоне, никак не отреагировала на эту новость. Она лишь ненадолго появилась на праздничном ужине в Автомобильном клубе.
Стараясь вывести сводную сестру из оцепенения, Молли водила Гертруду на прогулки в Гайд-парк, и здесь под облачным августовским небом та излила ей душу. Она рассказала о неудаче, постигшей ее с Кеном, о своей трагической любви к Дику – «он хотел, чтобы после войны я уехала с ним» – и даже о непутевом Кадогане. Гертруда поделилась тревогой за здоровье отца, сокрушенного разорением, призналась в своем одиночестве и страхе перед будущим. «Мне пятьдесят семь лет, а я не знаю, где мне жить и чем заняться, это так печально. Куда бы я ни повернулась, передо мной оказываются лишь преграды и пропасти». Молли посоветовала сестре обратиться к психоаналитику, который очень помог одной из ее близких подруг, но Гертруда не верила в пользу от «этой модной псевдонауки» и не была готова обсуждать свои проблемы с посторонним человеком.
– Тогда почему бы тебе не взяться за новую книгу? – предложила Молли. – Только более личную. Напиши мемуары, это пойдет тебе на пользу. В твоей жизни было столько всего интересного, ты знакома с такими необычными людьми.
Гертруда в ответ призналась, что уже месяцы, если не годы, не может написать ни строчки. Через несколько дней утром Молли примчалась к сестре с предложением: почему бы Гертруде не выставить свою кандидатуру в парламент – несколько лет назад первая женщина от партии консерваторов стала депутатом палаты общин. Гертруда пообещала, что подумает об этом.
Однажды Хьюго и Молли пригласили Гертруду на ужин к своим друзьям. Безупречная осанка и аристократическая сдержанность выдавали в мисс Белл представительницу поколения благородных служителей империи. Среди гостей она чувствовала себя не в своей тарелке: ей невыносимы были и сочувственные взгляды, и возгласы восхищения после рассказов о ее приключениях: «Багдад, арабский король, как это экзотично, прямо как сюжет фильма! Вы восхитительны, мисс Белл! Совершенно восхитительны…» Этих молодых людей совсем не волновали огромные жертвы, на которые пришлось пойти для создания Ирака. Освободившись от мертвой хватки войны, они отдавались удовольствиям, сорили деньгами и флиртовали напропалую, как персонажи пьес Ноэла Кауарда[106]. Мужчины ходили без галстуков, в расстегнутых рубашках; андрогинные женщины открывали обтянутые шелковыми чулками ноги; они слушали BBC – новое евангелие – и обожали отвратительный в своей распущенности джаз. Лондон 1920-х годов ошеломлял Гертруду каждый раз, когда она выходила в свет. Повсюду царило безумие, империя утратила былой блеск. Город был изуродован рекламными вывесками, индустриальная массовая культура вытеснила индивидуальную. Друзья-снобы ее сестры листали New Yorker, обыватели из окружения ее брата толкались в кафе самообслуживания, у новеньких заправочных станций и на дансингах. Англия левела и американизировалась. После того как избирательное право предоставили всем мужчинам и, к досаде мисс Белл, женщинам старше 30 лет, на выборах впервые победили лейбористы.
Гертруда поняла, что ей не найти себе места в этом обществе, и решила не выставлять свою кандидатуру. Легендарная уверенность мисс Белл ее покинула. «Я недостаточно решительна и компетентна, чтобы работать в парламенте. В любом случае у меня нет сил на предвыборную кампанию», – объяснила она своей семье. Гертруда больше не хотела тревожить родных. Вопреки советам врачей, которые считали, что ей рано уезжать, мисс Белл покинула Лондон и отправилась в Багдад. Она пообещала отцу, что будет себя беречь и вернется следующей весной.
Гертруда сбежала в прошлое – старые камни были неспособны на предательство. Гертруда собирала и склеивала множество фрагментов керамики, выверенными движениями восстанавливала изделия и чертила планы вавилонского, ассирийского и арабского залов своего музея. Это занимало несколько часов в день – уже неплохо. В гражданской администрации мисс Белл почти не появлялась: когда она уехала в Англию, коллеги распределили между собой ее работу и прекрасно обходились без нее. Из уважения Доббс сохранил жалованье мисс Белл, однако забрал ее рабочий автомобиль с водителем.
Дни Гертруды летели безрадостно и однообразно. Она вставала ранним утром, выполняла серию упражнений, которым ее научил Корнуоллис, поклонник шведской гимнастики. «Это все, что мне от него осталось», – размышляла она, принимая душ. Потом мисс Белл обменивалась парой слов с Мари – единственной, кого она оставила из прислуги, – без аппетита съедала несколько ложек йогурта и яйцо. Вопреки данному отцу обещанию, после завтрака Гертруда закуривала сигарету и кашляла – все больше и сильнее; затем отправлялась в сад, убирала опавшие накануне листья, поливала цветы и кормила животных, а после широкими шагами цапли возвращалась к своим черепкам, керамике и каталогам, стараясь не промокнуть – в Багдаде выдалась особенно дождливая зима. После обеда Гертруда писала письма родственникам – ее послания становились все короче и короче, потом пробегала глазами Times и романы, которые присылал ее старый продавец. Когда позволяла погода, Гертруда выходила на вечерние прогулки. Она бродила вдоль реки или по улице Рашида, полной босых паломников, шейхов в тюрбанах, иудейских священников, верблюдов, «фордов» и проституток из большого борделя у Ворот Султана, которых можно было опознать по синим носочкам, что виднелись из-под их длинных строгих абай. Эта пестрота быстро утомляла мисс Белл, и она довольно скоро возвращалась к себе, садилась у камина и предавалась стародевическим развлечениям: разгадывала кроссворды или раскладывала пасьянсы. Если вдруг звонил телефон, Гертруда подскакивала от неожиданности – она почти ни с кем не виделась и не разговаривала. Обществу скучных и надоедливых людей мисс Белл предпочитала одиночество.
Узнав о ее проблемах со здоровьем, Фейсал пригласил Гертруду провести конец 1925 года в его владении на восточных границах Ирака. Несмотря на зажатую между колен грелку, во время путешествия Гертруда простудилась, и к приезду на место ее мучили жар и боли в груди. У нее начался плеврит: все время в гостях у монарха она провела в постели. День и ночь за ней следили медсестры и Корнуоллис: как ребенка, он гладил ее по горячему лбу. Гертруда поправилась, но по приезде в Багдад ее ждал новый удар: всего в сорок лет ее сводный брат Хьюго умер от сильнейшего тифа. Это известие лишило Гертруду сил. Молли и Флоренс просили ее вернуться в Лондон: «Папа ужасно подавлен. Твой приезд очень бы его поддержал. Мы очень волнуемся». Гертруда ответила, что она обязательно приедет – не может же она «оставаться одна всю жизнь», но не сейчас: «в нынешнем состоянии мне не по силам долгое путешествие».
Пожилой Мари она велела пошить новые шторы, навести порядок в комнатах, разобраться в платяных шкафах. Ванную комнату Гертруда решила перекрасить в розовый. Лежа на софе, мисс Белл командовала Мари, обитое плюшем кресло переезжало шесть раз, прежде чем Гертруда велела поставить его на веранду. Потом она захотела остаться одна. Зачем все это? Для кого все это? Чего ради? «До чего я жалкая», – прошептала Гертруда, обняв колени руками. Когда погиб Дик, умерла и она. «У Гертруды больше нет причин жить дальше. Не представляю, что можно построить на руинах, которые ей остались», – написала тогда Молли своей матери. Отъезд в Басру чудом уберег Гертруду от гибели: идея Месопотамии целиком захватила мисс Белл и возродила в ней жажду жизни. Теперь же она не была нужна ни Ираку, ни Британской империи. Гертруде некуда было сбежать от пустоты, терзающей ее израненную душу, от желания и страха смерти. Молчаливое одиночество сжигало ее, словно раковая опухоль.
Женщина «в башмаках, подбитых ветром»[107] словно оцепенела. Ссылаясь на нехватку денег и множество важных дел в музее, она откладывала свой отъезд в Англию, хоть и остерегалась прихода жары. Врачи предупредили – мисс Белл не переживет еще одного лета в иракском пекле.