Фробишер слонялся в конце улицы, подняв воротник пальто и надвинув шляпу на глаза. Он понимал, что для любого наблюдателя выглядит довольно подозрительно. Фробишер, однако, гордился тем, что умеет сливаться с фоном, как человек-невидимка Герберта Уэллса. Поэтому его бы удивило, узнай он, что на деле за ним самим следят – кто-то с блокнотиком вроде тех… нет, идентичных тем полицейским блокнотам, что выдавались из шкафа канцелярских принадлежностей, который, в свою очередь, свирепо охранялся седовласой мегерой, старшей письмоводительницей полицейского участка на Боу-стрит. Новый карандаш не выдавали, пока не предъявишь огрызок старого. Фробишер уважал экономию, но не любил скаредность. Он подумал, что стоит поговорить с этой женщиной, но она была в самом низу его списка приоритетов. Если только не окажется, что она тоже на содержании у владельцев ночных клубов Сохо.
За Фробишером действительно ходил хвост – со вчерашнего дня, когда владельца блокнотика отрядили за ним шпионить. В блокноте уже появилось множество заметок настолько банального содержания, что, увидев их, Фробишер был бы подавлен (хотя и не удивлен) заурядностью своей жизни.
ДЖОН ФРОБИШЕР вышел из дома в Илинге в 6:20 (утра), прибыл на Боу-стрит в 7:45 (утра). 12:00 дня. Фробишер покинул Боу-стрит в полдень, ходил по Сохо/Ковент-Гардену. Обедал (ветчина с жареной картошкой) в закусочной «У Джонни» на Цветочной улице.
Блокнот захлопнули и сунули в карман.
С тех пор как Фробишер начал работать на Боу-стрит, он почти каждый вечер являлся сюда следить за многочисленными делишками, творящимися в «Аметисте». Бесконечная череда людей, жаждущих удовольствий, проходила через двери ночного клуба. Война сделала людей гедонистами, хотя можно было бы подумать, что эффект будет обратным, что они с облегчением примут спокойную трезвенность мирной жизни. Фробишер никогда не понимал погони за удовольствиями как самоцели. Вероятно, такие взгляды делают его занудой в глазах окружающих. Он верил в умеренную жизнь – не был пуританином, но его удручали крайности поведения, которые приходилось наблюдать. Этого ему и в Илинге хватало.
Теперь, конечно, в воздухе витало новое беспокойство. Он предположил, что дело в разговорах о всеобщей забастовке, будто Лондону и без нее мало забот. Не то чтобы он не сочувствовал рабочим. Война во многом их подкосила. Теперь Англия живет в антиутопии.
Он надеялся стать свидетелем того, как Мэддокс заходит в «Аметист». Где-то должен быть второй, секретный вход. Фробишер, конечно, искал его, но пока не нашел. Никто на Боу-стрит не признавался, что знает его расположение, но он подозревал, что знают все.
Девушка – скорее призрак, чем девушка, – вступила в круг тусклого света под фонарным столбом чуть дальше по улице. Тринадцать? Четырнадцать? Пятнадцать? Не понять. Кукольная внешность: белокурые локоны, рахитичные ножки. Блестки на дешевом платье ловят свет уличного фонаря. Она все оглядывалась беспокойно, даже пугливо, словно кого-то ждала. Фробишер уже собирался нарушить свою маскировку, подойти к девушке и сказать, чтобы бежала домой и не задерживалась в таких местах, но тут подъехало такси, извергнув шумную, возбужденную группу вакханок, и к тому времени, как они скрылись внутри клуба, эфемерная фигурка девушки растворилась в ночи.
Он наблюдал и ждал. Наконец прибыли мисс Келлинг и Кобб. Подходит ли Кобб для этого задания? У Фробишера были сомнения, но Кобб служил усердно и казался благоразумным – слово, которое почему-то раздражало мисс Келлинг.
Кобб – тощий как жердь – в штатском оказался еще менее привлекателен. На нем был вечерний костюм на размер больше (стоимость проката оплатили из фондов Боу-стрит). Фробишер подумал, что мисс Келлинг, наверное, заслуживает лучшего.
Фробишер неохотно двинулся к станции метро. Возможно, он все же в какой-то степени понимал людей, гуляющих ночь напролет. Это позволяло им не идти домой.
Лотти уснула в кресле, ее грудь мягко вздымалась и опадала с каждым вздохом. Крышка стоящего рядом швейного столика была поднята. Внутри, среди мотков ярких ниток для попугаев, лежали игла и пустой шприц. Значит, она опять начала. Фробишер словно оцепенел от неизбежности всего этого. Кто снабжает ее морфием? Насколько он знает, она почти не выходит из дома, разве что на соседнюю улицу с небольшим рядом лавок. Но даже при этом продукты закупает в основном Фробишер.
Он убрал иглу и шприц, закрыл швейный столик и принес одеяло, чтобы укрыть жену. Похоже, она твердо решила саморазрушиться. Он заметил, что купленные им тюльпаны уже увяли – мягкие стебли поникли, лепестки жадно раззявились. Поделом ему, видимо; в следующий раз будет знать, как покупать задешево.