В отличие от большинства мужчин, Фробишер всегда испытывал облегчение, когда мог отправиться на работу. На работе ему удавалось восстановиться. В Илинге он распадался на части.

Сегодня утром, когда он проснулся, его первая мысль была о мисс Келлинг, несмотря на жену, лежащую рядом в постели. Его болезненно укололо чувство вины. Иногда он жалел, что не католик: получить отпущение грехов, должно быть, очень утешительно.

Лотти еле слышно похрапывала, что не было совсем уж неприятно в красивой женщине. На влажном лбу выступили прозрачные жемчужины пота, и прядь темных волос прилипла к щеке. В некоторые (многие) дни дом в Илинге больше походил на приют для скорбных главою, а отношения Фробишера и Лотти – на отношения врача и пациента, а не мужа и жены. Он постоянно пытался придумать для нее какие-нибудь бодрящие занятия – не хочет ли она прогуляться с ним в парке? Может, вынести ее кресло в сад, чтобы она могла посидеть на солнышке и понаблюдать за птичками? Как насчет покататься на лодке в Ричмонде в его выходной? И так далее и тому подобное.

Фробишер женился сравнительно поздно и не знал, чего ожидать. Тогда ему казалось благородным поступком спасти женщину, как он спас Лотти, но позже пришлось задуматься – не была ли это просто слабость перед лицом красоты? Лотти в самом деле красива. Будь она дурнушкой, потянуло бы его к ней? Неловкий вопрос, но инспектор задавал его только самому себе. Жена была непрозрачна, как опал, и они с мужем безнадежно не понимали друг друга.

Лотти уже однажды спасли до этого. Не Фробишер поднял ее из руин Ипра, он в то время был занят на внутреннем фронте проигрышной битвой с преступностью – война, которая никогда не заканчивается. Мужчина, который привез Лотти обратно в Англию, а затем бросил, был английский майор из Королевского Хэмпширского полка.

Когда Фробишер впервые увидел Лотти, она балансировала на парапете моста Ватерлоо. Ее поза напомнила ему Нику Самофракийскую, только, в отличие от статуи, у Лотти пока была на месте голова, пусть и не в порядке. Фробишер схватил ее за талию и стащил обратно на землю. Он спас Лотти и тем самым потерял себя.

Ему, вероятно, следовало бы понять, что Лотти невозможно спасти. У нее свои подъемы и спады, как у моря, но, похоже, она предпочитает отлив приливу.

Возможно, когда он выйдет на пенсию, им стоит переехать обратно в сельскую местность ради здоровья Лотти (и его здоровья тоже). Она не любит пригороды; может быть, поля и леса оживят ее. Он нежно отвел прядь волос со щеки жены, и она пробормотала что-то по-французски. Он вздохнул.

Он принес ей чашку чая – первое и последнее прибежище английского мужа.

* * *

– Мэддокс вернулся? – спросил Фробишер, стряхивая пальто.

– Нет, сэр. Его все ждут то там, то тут. – Дежурный сержант рассмеялся.

– Черт побери, сержант, он вам Алый Первоцвет[71], что ли?

Мэддокс не может прятаться бесконечно. Фробишер подумал, не нанести ли внезапный визит к нему домой, в Крауч-Энд, застав его на месте преступления за копанием в саду, ремонтом крыши, или чем там еще занимаются от нечего делать отцы семейств в Крауч-Энде.

– Если он придет, скажите, что я его ищу.

– Есть, сэр. Чаю, сэр? Заварить?

Фробишер чуть было не сдался, но принять чай означало бы проявить слабость. А не завести ли в участке женщину? Видимо, немолодую, некрасивую, плотно обмотанную фартуком, с чайной тележкой. Возможно, с акцентом кокни и исходящей от нее теплой, влажной аурой сочувствия.

– Нет, спасибо, сержант, – сказал он наконец, когда сержант начал нетерпеливо выбивать дробь карандашом по стойке. Будь осторожен, чтобы не затеряться в собственных мыслях, напомнил себе Фробишер.