На следующее утро первой почтой принесли кое-что для Нелли, но конверт с ее именем так и остался нераспечатанным на обеденном столе. Нелли редко получала почту на Ганновер-террас, предпочитая, чтобы все шло в «Аметист», подальше от любопытных глаз.

– Мама обожает секреты, – говорила Ширли.

– Даже когда их нет, – говорила Бетти.

– Особенно когда их нет, – говорила Ширли.

Нелли сидела с Бетти за столом, пытаясь втолковать ей основы бухгалтерии. Нелли находила Бетти самой легкомысленной из своих детей, за исключением Китти, но также самой восприимчивой к обучению, за исключением Эдит.

– Деньги пришли, деньги ушли – вот и все, что нужно знать, разве нет? – сказала Бетти.

– Ну, не совсем, – ответила Нелли, черпая из своего и без того скудного запаса терпения. – Сводить баланс – это не просто графы заполнять. Тут все тоньше.

– Тоньше? Какие тонкости могут быть в счетах? А, поняла! Двойная бухгалтерия, да? Légerdemain?[54] Жонглировать цифрами. Водить за нос фининспектора и все такое. Что ж ты сразу не сказала? Но ведь всем этим Эдит занимается, зачем мне учиться?

«Потому что я не всегда буду рядом», – подумала Нелли. Но не стала говорить об этом дочери: не имело смысла. Нелли знала, что дети считают ее бессмертной. Слишком монументальна. Но если она передаст бразды правления Эдит, той понадобится свой подручный, тоже Кокер, готовый на все ради сохранения бизнеса. Бетти, может, и легкомысленна, но в ней есть безжалостность, какой нет у Ширли с Рамзи.

– Если посмотришь в левую колонку гроссбуха, – продолжала гнуть свое Нелли, – увидишь…

– Ты откроешь наконец этот конверт?

Нелли подозрительно взглянула на письмо.

– Это не бомба, – сказала Бетти.

– Кто знает, – сказала Нелли.

За неимением ножа для бумаг Бетти протянула матери свой перочинный ножичек, и та со вздохом смирения вскрыла конверт и осторожно извлекла содержимое – листок плотной бумаги, исписанный острым иностранным почерком, черными чернилами.

– Что, на свидание зовут? – с усмешкой спросила Бетти.

– Нет, – ответила Нелли.

Но это было именно так.

* * *

Приглашение. Нелли разрядилась в пух и прах по такому случаю – облачила свою пудингообразную фигуру в позаимствованный у Ширли дневной жакет, отделанный страусиными перьями («Сперла, а не позаимствовала», – пожаловалась Ширли), и нацепила диковинную шляпку работы знакомой модистки с Инджестр-плейс. Казалось, на голову Нелли приземлился дрозд и испустил дух. Нелли подумала, что эта шляпка отлично подошла бы для похорон. Правда, насколько ей известно, никаких похорон в ближайшее время не предвидится. Но они будут, как пить дать. Так же верно, как то, что за летом приходит осень.

* * *

– Мистер Аццопарди уже здесь, – вполголоса произнес управляющий, будто поверяя бесценный секрет. И провел ее к столику.

– Вы очаровательно выглядите, – сказал Аццопарди, вставая ей навстречу.

Пока официантка разливала чай по чашкам, он произнес:

– Я люблю отели. Правду сказать, я их обожаю.

Нелли еще никогда не бывала на послеполуденном чае в «Горинге». Отличный тонкий фарфор, все элегантно.

– Я люблю сладкое, – сказала она и сразу взяла эклер, игнорируя сэндвичи.

– Я наслышан, – отозвался Аццопарди. – Хотя вы и без того сладостны.

«Подлизывается», – подумала Нелли. Почему-то разочарованно – она ждала от этого ухаживания больше злодейства и меньше банальностей. Впрочем, эклер был превосходен.

Аццопарди начал рассказывать, что раньше жил в Лондоне, но уехал в годы войны, на время перебрался за границу. Нелли решила, что речь о тюрьме. Обычно так и было. Да, он откровенно признался – плавучая тюрьма на якоре близ Гибралтара. Вернувшись в Соединенное Королевство, он поселился в Шотландии.

– Ваша родина, если не ошибаюсь?

– Лишь малая ее часть, – ответила Нелли, не желая заявлять права на всю Шотландию. – Очень воодушевляет. Пейзажи и все такое.

– О да, пейзажи, – согласился он.

Да кто же он такой, гадала Нелли. На удивление хорошо говорит по-английски, определенно лучше Китти.

– Вы остановились здесь? – спросила она.

– В «Горинге»? Нет, я снял дом на Итон-сквер. Решил вернуться, чтобы вспомнить былое. Однажды у меня тут случился неприятный опыт.

– И все же вы захотели вернуться?

– Чтобы упокоить призраков. И, – он хихикнул про себя, – поглядеть, узнает ли меня кто-нибудь. Я сильно изменился с тех пор, как жил в Лондоне.

Он покосился на свою кисть, на тыльной стороне которой Нелли уже заметила уродливый шрам в форме звезды – рану, похоже, заштопали кое-как, если вообще штопали. Она воздержалась от комментариев.

– Такое увлекательное занятие – переизобретать себя заново, вам не кажется? – Он многозначительно взглянул на Нелли.

– Мне неоткуда знать, – ответила она, вопросительно вскидывая бровь над вторым эклером.

Даже Аццопарди счел необходимым ответить на вопрос кокеровской брови:

– Закон существует, чтобы его нарушать, – уж кому и знать, как не вам.

Нелли нахмурилась на последний кусочек эклера в руке и вернула его на тарелку.

– Что-то не так, Нелли?.. Можно, я буду называть вас Нелли?

– Лучше не надо, будьте добры.

Он что, заигрывает с ней? С Нелли и не такие пытались флиртовать, и все тщетно. Скользкий, какой-то маслянистый тип. Видимо, нацелился на ее клубы. Прослышал, что Мэддокс собрался на нее наехать, и решил опередить. И чего он юлит, а не переходит сразу к делу, не называет сумму? Она успокоила себя сконом.

– Хочу предложить вам пятьдесят тысяч фунтов, – сказал он, почуяв ее нетерпение.

– За что? – невинно спросила она, вооруженная лишь ножом для масла.

– За ваши ночные клубы. Что скажете? – Он моргнул – медленно, как черепаха.

Клубы стоили минимум вдвое больше. Аццопарди снова моргнул по-черепашьи.

– Еще чаю? – спросил он, кивая витающему поблизости официанту.

– Не откажусь, – ответила Нелли.

* * *

Аццопарди попросил счет.

– Могу ли я подвезти вас куда-нибудь? – спросил он Нелли.

– Нет, спасибо. Мне надо заглянуть в дамскую комнату перед уходом.

– Но вы обдумаете мое предложение?

– Разумеется.

– И дадите ответ на следующей неделе?

– Разумеется.

Они поднялись из-за чайного стола одновременно. Аццопарди протянул руку, но, когда Нелли ответила тем же, он вдруг напугал ее, перехватив руку и притянув к себе – настолько близко, что она ощутила запах его одеколона. Тот же, что у Нивена, – факт, довольно-таки сбивающий с толку. Тут Аццопарди напугал ее еще сильней, чмокнув в щеку, раз-два. Нелли не была ксенофобкой – иначе не видать бы ей успеха в бизнесе, – но все же не сдержала мысль: «Чертов иностранец».

* * *

В дамской комнате (премилой) Нелли мрачно посмотрела на себя в зеркало. Она запыхалась, будто бежала (маловероятное для нее занятие). «Я не продаюсь», – мрачно подумала она. У нее было странное ощущение, что Аццопарди забавляется с ней. Кошка с мышкой. Он не хочет платить за клубы. Хочет ли он их вообще? Она подозревала: он нацелился на что-то совсем иное, но на что – она вообразить не могла. Что бы это ни было, она чуяла – он будет неумолим и то, что не сможет приобрести уговорами, возьмет разбоем. Сперва Мэддокс, теперь Аццопарди. Варвары у ворот. Нелли вздохнула. Ясно, что с Довиллем придется обождать до развязки этого дельца. Она пригладила перышки и вышла из дамской комнаты.

Швейцар «Горинга» усадил Нелли в «бентли». Хоукер, шофер, покосился на нее в зеркале заднего вида, когда она плюхнулась на кожаное сиденье. Он опасался, что после тюрьмы в броне хозяйки появилась трещина. Сильная Нелли предсказуема, но слабая способна на что угодно.

Хоукер жил в квартирке над гаражом, в проулке на задах резиденции на Ганновер-террас. Он жаждал выйти на покой – мечтал о садовом участке, – но другого жилья у него не было. Пока найдет куда переехать, он будет годиться разве что на живодерню, говорил он дочери. На Нелли он работал уже пять лет. Порой он опасался, что знает слишком много ее тайн и она его ни за что не отпустит. После мучительных переговоров с Нелли Хоукер выбил себе один выходной в две недели. «Я как средневековый крепостной крестьянин», – жаловался он дочери.

– Куда едем, миссис Кокер? – спросил он.

– В «Хрустальную чашу», – сказала Нелли.