– Вы хорошо их рассмотрели, мисс Келлинг? – спросил старший инспектор Фробишер у Гвендолен, глядя, как Кокеры торжественно удаляются в «бентли». – Как вы думаете, сможете выполнить мое поручение?
– Безусловно, господин старший инспектор.
Гвендолен считала, что всегда лучше говорить уверенно, даже если в душе отнюдь не чувствуешь уверенности. Тогда и окружающие перестают мямлить. Такой подход очень пригодился ей во время войны, да и после, в библиотеке, оказался весьма полезной чертой. Ее коллегам, помощницам библиотекаря – мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу – явно часто нужна была твердая рука на штурвале. Гвендолен неизменно удивлялась панике, которую вызывала затерявшаяся книга или неверно вставленная в картотеку карточка. Мисс Тейт, мисс Роджерсон, мисс Шоу и даже их начальник, директор библиотеки на Клиффорд-стрит, мистер Поллок (да-да, мужчина, – похоже, начальником всегда должен быть мужчина) могли всполошиться из-за малейшего пустяка. Муниципалитет Йорка планировал открыть новую библиотеку Карнеги на Музейной улице, и Гвендолен опасалась, что трепетные души не выдержат волнений переезда, не говоря уже о том, чтобы заново расставить на полках многочисленные книги.
Среди многих раненых, за которыми ухаживала Гвендолен во время войны, был мужчина – мальчик, – который несколько часов давился собственными мозгами после снайперского выстрела в голову, пока не задохнулся насмерть. Его явно не заботило, где по десятичной классификации Дьюи должна стоять новая книга сэра Артура Конан Дойла о применении фотографического дела в спиритизме.
– Вы такая рассудительная, мисс Келлинг, – часто говорил ей мистер Поллок. Гвендолен считала, что «рассудительная» – весьма нелестный эпитет, возможно граничащий с оскорблением.
Ковен, состоящий из благовоспитанных и немолодых мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу, раздражал Гвендолен, но они не хотели ей ничего плохого, поэтому она стоически терпела их, каждое утро надевая маску кротости вместе с библиотечной униформой: фильдеперсовые чулки, твидовая юбка, шерстяная кофта и одна из стремительно ветшающих линобатистовых блузок. Гвендолен могла бы с тем же успехом вступить в религиозный орден – настолько замкнутой стала ее жизнь, поделенная между библиотекой и матерью.
Гвендолен остановилась в «Уоррендере» – скромном пансионе возле Музея Виктории и Альберта, рекламирующем себя как заведение «только для дам». Владела и управляла им некая миссис Бодли. Она была сурова, как старшая медсестра в армейском госпитале, отчего в Гвендолен, как и при общении с настоящими армейскими старшими медсестрами, просыпалось желание бунтовать.
Селясь тут, Гвендолен надеялась, что ее соседками окажутся независимые образованные женщины, с которыми можно будет вести вдохновляющие беседы за рюмочкой хереса перед ужином. Или, если брать противоположный конец спектра, может, ее развлечет соседство гламурных особ, за которыми каждый вечер заезжают кавалеры и везут потанцевать или поужинать. Реальность оказалась несколько иной. За вычетом туристок, «Уоррендер», похоже, служил постоянным домом для немолодых женщин, или «Бедствующих Благородных Дам», как называла их миссис Бодли, удостаивая заглавных букв.
В первый же вечер Бедствующие набросились на Гвендолен («Свежее мясо», – подумала она) и уже успели затянуть ее четвертой в бридж и сделать ничего не подозревающей жертвой беспощадной партии в юкр. Мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу были кроткими агнцами рядом с так называемыми Бедствующими из пансиона Бодли.
В библиотеку Гвендолен пошла не по призванию (в конце концов, кто по своей воле станет библиотекарем?), а по финансовой необходимости после того, как семейные деньги оказались потеряны. Нет, не потеряны – украдены. Многое можно потерять – братьев на войне, ключи, мужество, – но семейные состояния, даже скромные, крадут.
Гвендолен не могла отрицать, что поначалу ее истерзанная войной душа находила утешение в безмолвном дубе книжных полок, но, увы, бальзам испарялся, стоило ей вернуться домой после рабочего дня и окунуться в очередной бесконечный вечер пикировок с матерью и ее списка жалоб. Мать потеряла на войне двух сыновей – двух младших братьев Гвендолен – и носила свое горе торжествующе, а не скорбно. Для женщины, которая твердит, что в любую минуту рискует упасть в обморок, и проводит свои дни, страдальчески возлежа на кушетке с коробкой дорогих шоколадных ассорти марки «Терри», мать оставалась на удивление воинственной даже после окончания войны. (Семья хранила верность «Терри», а не «Раунтри», потому что их дом соседствовал с фабрикой «Терри» на Бишопторп-роуд.) Мать Гвендолен была глупа и склонна верить любой ерунде. Из таких людей и выходят патриоты, думала Гвендолен. Весьма прискорбно.
До войны Келлинги жили богато. Их было пятеро: мать, отец, Гвендолен и двое ее братьев, Гарри и Дикки. Они владели прекрасным домом неподалеку от Нейвсмира и держали кухарку, судомойку, горничную и садовника. В усадьбе были крокетная площадка, пруд, плодовый сад с яблонями, грушами и сливами. Келлинги крепко вросли корнями в землю, – казалось, лишь могучий ураган способен смести такую жизнь. Так оно и вышло. Могучим ураганом оказалась война.
Деньги поступали от семейного дела – проволочного заводика, основанного в предыдущем столетии лично дедом Гвендолен, отцом ее отца. Завод процветал еще до войны.
– Проволока всегда будет нужна людям, – говорил отец. Он и представить себе не мог, сколько проволоки потребуется миру, охваченному войной.
Проволочный заводик ютился на угрюмой улочке, скорее даже в переулке, в центре города. Его окружали средневековые улицы и здания, и он казался необычным производством для города, который, если ветер дул в правильном направлении, наполнялся утешительным ароматом какао с фабрики «Раунтри» или бодрящим благоуханием сахара и клубники, становящихся вареньем.
Гвендолен часто заглядывала на завод по пути из школы. У отца был застекленный кабинет наверху, откуда открывался вид на шумный, занятой цех. И до сих пор случалось, что Гвендолен, оттирая кастрюлю стальной мочалкой (соусы у нее подгорали шедеврально), от металлического запаха мгновенно переносилась на годы назад, на проволочный завод, к отцу.
– Я наживался на смерти, – печально сказал отец, когда она приехала домой в отпуск в 1917 году; они вместе смотрели, как тюк за тюком колючей проволоки выносят из цеха и грузят в вагон, идущий на фронт.
– Терновые венцы, – произнес отец с несвойственной ему поэтичностью. Он исправно ходил в церковь – скорее чтобы умиротворить мать, чем по иным причинам, – но в глубинах души таил неизведанные этой женщиной бездны.
Вскоре отец умер, оставив значительную сумму, но завещание оказалось в руках матери. Гвендолен не демобилизовали до 1919-го. К тому времени в армии, конечно, свирепствовала испанка – последняя из египетских казней, – и Гвендолен, ступив наконец на йоркширскую землю, обнаружила, что все деньги исчезли. Поначалу мать пыталась свалить вину на отца: мол, он спустил все на бирже, но в конце концов призналась, что перевела все состояние человеку, с которым познакомилась – подумать только где! – в церкви. Некоему Томасу Благгарду, который выманил деньги у матери, пообещав «управлять ее инвестициями».
– Откуда я могла знать? – причитала она. Да как можно было не знать!
Мать была не первой глупой женщиной, одураченной мошенником, но от этого легче не становилось. Неблагородный мистер Благгард, конечно же, бесследно исчез – ни слуху ни духу. «Пропал, – бессильно сказала мать. – Все пропало». (Нет! Не пропало! Украдено!)
Им следовало бы продать роскошный дом и переехать в более скромное жилище, это принесло бы столь необходимые средства, но мать отказалась продавать, и время поковыляло дальше. Проволочный завод ушел за бесценок: миру больше не нужны были нескончаемые мотки колючей проволоки, – напротив, он предпочитал забыть, что когда-либо в них нуждался. Гвендолен с матерью закрыли половину комнат в доме и удалились от мира, еле сводя концы с концами на скудное жалованье Гвендолен, устроившейся в библиотеку. Теперь Гвендолен понимала, что должна была найти способ взять дело в свои руки, но одно горе за другим – братья, отец, деньги, не говоря уже о самой войне, – подкосили ее, и она свалилась в жернова матери и позволила себя перемолоть.
Когда разразилась война, Гарри было только восемнадцать и он учился в Оксфорде. В середине Михайлова семестра он приехал домой и заявил, что намерен идти добровольцем. Лишь потом Гвендолен узнала, что мать забрасывала его ура-патриотическими письмами, убеждая пойти на фронт. Назавтра она сама отвела сына в рекрутскую контору в Грин-Говардс, сияя так, будто он уже вернулся победителем.
– Не волнуйся, Гвенни, – сказал Гарри. – Все закончится за пару месяцев, зато мать наконец от меня отстанет.
Гарри был любимчиком матери, Гвендолен – любимицей отца. А Дикки вроде бы оказался никому не нужен, так что Гвендолен взяла его под крыло. Он был ужасный проказник, вечно всех доводил своими выходками, вечно старался привлечь внимание. Гвендолен каждый день горела желанием отвесить ему подзатыльник за ту или иную шутку. На Рождество ему подарили «Набор фокусника», и он не переставал изводить домашних фокусами с веревками, картами, монетами («Видишь монету у меня в руке? Сейчас она исчезнет у тебя на глазах. Приготовься удивиться!»), пока на него не прикрикивали, чтобы убирался прочь.
Так он и поступил. Даже заставлять не понадобилось. В пятнадцать лет он провернул свой лучший фокус с исчезновением: сбежал из дома и прибавил себе лет, чтобы завербоваться юнгой-сигнальщиком на линкор «Непобедимый». «Что, удивились? – написал он характерным ужасным почерком на открытке из Портсмута. – У нас тут сплошное веселье и забавы. Представляю, как вы все по мне скучаете. Вот отдельный поцелуй для Гвенни. х»[26].
Гарри проглотила амнезиогенная грязь Фландрских полей, и даже отметки не осталось там, где он пал. И Дикки последовал примеру брата, не оставив могилы, куда можно было бы прийти поплакать. Вскоре после того, как Гарри утонул в грязи, «Непобедимый» пошел ко дну при Ютланде, и Дикки отправился на дно вместе с тысячей матросов.
Шесть лет назад Гвендолен с матерью приехали в Лондон на душераздирающий спектакль – церемонию похорон Неизвестного солдата. Мать убедила себя, что именно Гарри суждено лежать в той гробнице. А Гвендолен нравилось думать, что там покоится Дикки, хоть она и понимала, что это невозможно. Ему так мало, ужасно мало довелось жить, и «погребение средь королей» могло бы хоть как-то искупить это. Но конечно, будь Дикки там, он бы спихнул крышку гроба и выскочил наружу, как чертик из табакерки. («Что, удивились?»)
Столько пропавших, столько сгинувших. Они вечно терзали Гвендолен, пока она несла ночную вахту, часами лежа без сна.
И вот, когда Гвендолен уже решила, что тусклое прозябание будет тянуться вечно, мать удивила ее – неожиданно занемогла. В библиотеке Гвендолен дали неоплачиваемый отпуск. В бытность санитаркой Гвендолен перевидала множество мужчин, стоящих на пороге смерти, но никто из них, казалось, не цеплялся за жизнь так упорно, как мать. Унылые дни ее угасания тянулись бесконечно, как до этого тянулись унылые дни ее существования. Мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу прислали миленькую открытку с незабудками, какие посылают возлюбленным, и написали в ней: «Мы думаем о тебе, дорогая. Твои друзья из библиотеки». (Мистер Поллок воздержался, заметила Гвендолен.) Она была так тронута, что расплакалась, но тихо, потому что мать чудовищно возревновала бы. Она давно застолбила скорбь как свое единоличное владение.
Гвендолен не хватало деликатного общества мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу, пахнущего духами «Апрельская фиалка». Не хватало тихих разговоров ни о чем, скрашивающих библиотечные будни. «Сплетни», – пренебрежительно называл их мистер Поллок, но Гвендолен считала, что так мужчины именуют женские беседы. Мужчины говорят, чтобы передать информацию или порассуждать о счете игры в крикет и предвыборной статистике. Женщины же беседуют, пытаясь разобраться в причудах человеческой натуры. Если бы мужчины «сплетничали», возможно, мир стал бы лучше. Войн точно поубавилось бы.
– Боже, мисс Келлинг, да вы радикалка, – сказал мистер Поллок, когда Гвендолен высказала эту мысль.
Дело было во время жаркого спора о комплектовании фондов. Среди сотрудников давно уже шла битва вокруг романа Майкла Арлена «Зеленая шляпка», – мистер Поллок опасался, что эта книга «развратит провинцию» своей аморальностью. Там поднимаются такие темы, которые невозможно даже упомянуть в приличном обществе. «Венерические болезни? Гомосексуализм? Промискуитет?» – подсказала Гвендолен, не сдержавшись. Мистер Поллок побагровел. Так легко было поджечь его фитиль и любоваться взрывом.
В битве за «Зеленую шляпку» победила Гвендолен – в основном потому, что единственная среди всех сотрудников библиотеки читала этот роман. Ей не нравился стиль Арлена, не нравился рассказчик, не нравилась Айрис Шторм – femme fatale[27], обладательница зеленой шляпки и нелепого, раздражающего характера. Говорили, что прототипом была Нэнси Кунард, что вся книга – своего рода roman à clef[28], и Гвендолен гадала, каково это – узнать себя в романе. Бесит, наверное. И все же она была готова сражаться за книгу, доказывать, что библиотеке важно идти в ногу со временем. Да и разве их дело – решать, что люди могут читать, а что нет? («Да», – сказал мистер Поллок.) Конечно, отчасти ей было наплевать, но словесные баталии с мистером Поллоком бодрили.
От читательниц постоянно поступали запросы на «пикантных» писателей современности – Элинор Глин, Руби М. Эйрес, Этель М. Делл. «Горяченькое», – хихикала мисс Шоу. В последнее время на библиотеку обрушился прямо-таки шквал: публика требовала новый роман Э. М. Халл «Сыновья шейха», против которого мистер Поллок выступал особенно резко.
Но почему бы не держать в фондах популярные романы наших дней, спорила Гвендолен. Скажите, что плохого в безобидном удовольствии, особенно после стольких пережитых бед? Неужели всем читать Скотта или Смоллетта? Даже Остин для некоторых читателей тяжеловата. Сам мистер Поллок превозносил Аддисона и Карлейля. Ничего хуже этого Гвендолен представить не могла. Продолжение «Шейха» появится в фондах только через мой труп, сказал мистер Поллок, и ковен благодушных седовласых дам обернулся и задумчиво поглядел на него, будто он только что произнес заклинание, аннулирующее остаток его пыльно-серой жизни. Гвендолен не сдержала смешка.
Когда длительное бдение у одра подходило к концу, Гвендолен пообещала себе: если вернется в библиотеку, то станет с ангельским терпением переносить мистера Поллока. Обет совершенства, который, она знала, обречен на провал. Но ей необязательно было возвращаться. Необязательно классифицировать книги и штамповать контрольные листки. Необязательно штопать чулки и драить кастрюли. Гвендолен наконец-то освободилась от дочернего долга, ведь даже симулянты в итоге умирают. Ветер набрал силу, и она вышла из зоны мертвой зыби.
В библиотеке она, естественно, с подобающей траурной торжественностью принимала от мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу бурные соболезнования в связи с кончиной матери. Коллеги прислали на похороны небольшой венок с надписью «От твоих друзей из библиотеки», и Гвендолен поблагодарила их: «Маму это тронуло бы». На самом деле мать, скорее всего, заявила бы, что венок слишком маленький, или что она от него чихает, или что он не того цвета. Она безмерно любила фиолетовую гамму – удушающий цвет, если его слишком много вокруг. Гвендолен была бы рада никогда в жизни больше не видеть ничего лилового и сиреневого.
Она сказала Фробишеру, что взяла отпуск в библиотеке, хотя на самом деле распрощалась с ней насовсем перед поездкой в Лондон. Гвендолен не хотелось, чтобы инспектор счел ее перекати-полем. Она чуяла нутром, что должность библиотекаря вызовет у него больше уважения, чем ее нынешние обстоятельства.
– Мы будем так по вас скучать, мисс Келлинг, – сказала мисс Шоу. Все (кроме мистера Поллока, конечно) нежно чмокнули Гвендолен в щечку на прощание, а он лишь вяло пожал ей руку и пожелал всего хорошего.
Сегодня в немыслимую рань за ней заехал в «Уоррендер» детектив – старший инспектор Фробишер на машине с полицейским констеблем за рулем: факт, не ускользнувший от миссис Бодли.
Детектив – старший инспектор Фробишер, до чего громоздкое обращение. Гвендолен решила в дальнейшем называть его просто Фробишер, хотя, возможно, лишь про себя. У него было очень серьезное лицо. Он из молчунов – она знавала таких – и, казалось, страдает от ее попыток завести беседу.
Еще только-только пробило восемь, когда он высадил ее у «Уоррендера». Она спросила:
– Так вы теперь домой?
– Домой? – переспросил он с озадаченным видом, будто не понимая значения этого слова. (Но ведь есть же у него дом?) После паузы инспектор ответил: – Нет. Боюсь, зовет долг. Поеду на службу, на Боу-стрит.
– И мне туда явиться с рапортом? – Она рассмеялась этому слову, грядущему предприятию. (У нее чуть кружилась голова.) Когда он снова нахмурился – а хмурился он часто, – она добавила: – Не волнуйтесь. Я буду благоразумна, обещаю. Я, увы, славлюсь своим благоразумием.
– Старайтесь не привлекать к себе внимания.
– Я библиотекарша, – успокоила она его. – Мы привыкли скользить по миру незамеченными.
Констебль-шофер открыл дверцу, и Гвендолен взбежала по ступеням «Уоррендера», обернувшись на верхней, чтобы отсалютовать Фробишеру. Как ее переполняли силы! Казалось, с нее сняли тяжкую ношу – так оно и есть, конечно, ведь ее мать умерла. Аллилуйя!
Как успела заметить Гвендолен, миссис Бодли дежурила на посту едва ли не круглые сутки. Вот и сейчас она с любопытством оглядела уличный наряд постоялицы.
– Ранняя пташка, мисс Келлинг? – полюбопытствовала она, но Гвендолен подозревала, что имелось в виду: «Припозднились, мисс Келлинг?»
– Я, можно сказать, и не ложилась, миссис Бодли, – беспечно ответила Гвендолен. Наградой был вид чопорного лица с поджатыми губами. – Надеюсь, я не пропустила завтрак.
Завтрак, как и все трапезы в «Уоррендере», был основательным. По столовой беспрестанно курсировал большой серебряный кофейник, под тяжестью которого сгибалась тощая юная служанка Вайолет. Бедняжку одинаково страшили и кофейник, и миссис Бодли.
Овсянка, жирный бекон, яичница и кровяная колбаса, а после – тосты с мармеладом. Что ни говори о миссис Бодли, но Бедствующих она точно не держала впроголодь. Гвендолен ела с аппетитом. Какие жизненные силы в ней кипели! Ей ведь еще и тридцати двух не исполнилось, напомнила она себе. Она слишком долго жила в тени войны. А теперь может освободиться от нее. Освобождение Гвендолен, словно осаду сняли. Она знаком попросила еще кофе и обменялась улыбками с Вайолет. Почти сообщницы, а миссис Бодли – их общий враг.
Сможет ли она сделать то, о чем просил Фробишер? Она понятия не имела, но собиралась проверить. Это будет приключение. Если повезет, отнюдь не благоразумное.