Время — самый безжалостный прокурор. Оно не поддается перекрестному допросу, его нельзя запутать юридическими уловками, и на него не действует обаяние. Для Теодора Роберта Банди, человека, привыкшего контролировать каждую секунду чужой жизни, время стало медленной, изощренной пыткой.
После вынесения смертного приговора в Орландо летом 1979 года Банди был помещен в блок для смертников Тюрьмы штата Флорида в городе Рейфорд. Началась изматывающая эпоха апелляций, отсрочек и процессуальных баталий. Почти десять лет он сидел в одиночной камере размером шесть на девять футов. Десять лет он использовал свой интеллект для того, чтобы находить лазейки в федеральном законодательстве, оспаривать компетентность своих же адвокатов и раз за разом отодвигать дату казни. Трижды губернатор подписывал смертный указ, и трижды адвокатам удавалось добиться отсрочки в последнюю минуту.
Но бесконечно обманывать систему невозможно. В начале 1989 года все апелляционные ресурсы были исчерпаны. Верховный суд США отклонил последнее прошение. Губернатор Флориды Боб Мартинес подписал четвертый, окончательный указ. Казнь на электрическом стуле была назначена на 7:00 утра 24 января 1989 года.
И в этот момент грандиозный, высокомерный фасад, который Банди выстраивал десятилетиями, рухнул, обнажив жалкую, паникующую пустоту.
Патологический нарцисс не способен на истинное раскаяние. Он не испытывает эмпатии к своим жертвам, потому что в его картине мира они никогда не были людьми — они были лишь объектами, декорациями для его пьесы. Когда социопат оказывается перед лицом неотвратимой смерти, он не просит прощения. Он начинает торговаться.
За несколько дней до казни Банди осознал, что у него осталась только одна валюта, способная купить ему жизнь (или хотя бы еще несколько месяцев отсрочки). Этой валютой была правда.
До января 1989 года Банди категорически, с высокомерной улыбкой отрицал свою причастность ко всем исчезновениям. Теперь же, когда тень электрического стула легла на его камеру, он пригласил к себе детективов из тех штатов, где когда-то охотился. В Рейфорд срочно вылетели Боб Кеппел из Вашингтона, следователи из Юты и Колорадо, а также профайлер ФБР Билл Хагмайер.
То, что детективы услышали в те последние дни в тесной комнате для допросов, превзошло их самые мрачные ожидания. Банди начал признаваться. Он делал это не для того, чтобы облегчить душу, а методично, дозированно выдавая информацию, словно бросая кости голодным псам, надеясь, что они побегут к губернатору с просьбой отменить казнь ради раскрытия старых дел.
Он признался в убийстве более тридцати женщин. Он описывал свои преступления холодным, отстраненным тоном бухгалтера, проводящего инвентаризацию. Следователи, повидавшие за годы работы всякое, с содроганием слушали, как этот изможденный, седеющий человек рассказывал о страшных посмертных ритуалах. Чтобы не нарушать цензуру человеческой морали, протоколы тех допросов часто использовали сухие термины. Банди признался, что возвращался на места захоронений. Что он прятал останки некоторых жертв вблизи своего дома. Что его потребность во власти над женщинами не заканчивалась в момент их смерти, а переходила в абсолютно иррациональную, запредельную плоскость манипуляций с тем, что от них оставалось.
Он рисовал карты. Он называл имена, которые годами висели в списках пропавших без вести. Он пытался продать эти кости в обмен на время.
— Я могу рассказать вам больше, — умолял он детектива Кеппела, когда время допроса истекало. — У меня есть еще информация. Скажите им, чтобы остановили казнь. Я буду сотрудничать. Я вам нужен.
Но система больше не хотела с ним играть. Семьи жертв ждали пятнадцать лет. Государство сказало свое жесткое, безоговорочное «нет». Никакие тайны не стоили того, чтобы этот человек прожил еще хотя бы один день. Осознав, что торговля призраками не сработала, Банди перешел к своему последнему, самому лицемерному акту.
За день до казни, 23 января 1989 года, Тед Банди дал свое последнее в жизни интервью. Он пригласил к себе доктора Джеймса Добсона, известного консервативного психолога и христианского евангелиста.
Выбор собеседника был блестящим тактическим маневром. Банди понимал, что проиграл битву за жизнь, но его раздутое эго требовало выиграть битву за собственное наследие. Он не мог уйти в историю как простое, ничтожное чудовище. Ему нужно было переложить вину. Ему нужно было предстать жертвой чего-то большего.
В этом интервью, транслировавшемся впоследствии на всю страну, Банди выглядел сломленным, бледным и искренне напуганным. Его голос дрожал. Смотря в камеру, человек, убивший десятки женщин, произнес речь, которая должна была стать его оправданием.
Он заявил, что корнем его зла, той искрой, которая разожгла в нем маниакальную жестокость, была жесткая, жестокая порнография. Он рассказывал, как эта зависимость, начавшаяся в юности, поглотила его разум, разрушила моральные барьеры и заставила искать в реальной жизни те сцены насилия, которые он видел на картинках.
— Я не хочу, чтобы кто-то другой прошел через это, — говорил Банди со слезами на глазах, изображая из себя раскаявшегося грешника, пытающегося предупредить общество. — Порнография убивает. Она превратила меня в то, чем я стал.
Доктор Добсон, ярый противник подобной литературы, внимал каждому слову, получив идеальное подтверждение своим теориям.
Но для криминалистов, прокуроров и психологов ФБР это интервью стало лишь финальным аккордом в симфонии тотального, абсолютного социопатического обмана. Банди лгал в последний раз. Серийные убийцы такого типа формируются не из-за журналов; они формируются из-за глубоких, органических повреждений эмпатии, чудовищного нарциссизма и жажды абсолютной власти. Порнография могла быть лишь инструментом его фантазий, но никак не первопричиной.
Даже находясь в шаге от смерти, Тед Банди отказался взять на себя полную ответственность за свои деяния. Ему было невыносимо признать, что зло зародилось исключительно в нем самом. Это общество, это медиа, это журналы виноваты в том, что он брал в руки лом.
Спектакль был отыгран. Камера выключилась. И наступила ночь перед рассветом.
Пока Банди проводил свои последние часы в камере смертников, плача, молясь и отказываясь от своего последнего ужина (традиционного стейка с яйцами и кофе), за стенами Тюрьмы штата Флорида разворачивалось действо, которое навсегда зафиксировало глубину коллективной травмы, нанесенной им американскому обществу.
Ранним утром 24 января 1989 года на пастбище через дорогу от тюрьмы собралась толпа. Это не была молчаливая группа людей со свечами, протестующих против смертной казни. Это был настоящий, пугающий своей первобытной энергетикой карнавал возмездия.
Более двух тысяч человек — студенты из Университета Флориды, местные жители, родственники жертв и просто зеваки — разбили лагерь. Они пили пиво из багажников пикапов. Они жарили сосиски. В воздухе летали фейерверки и петарды.
Сотни самодельных плакатов вздымались над головами. Надписи на них кричали: «Гори, Банди, гори!» (Burn, Bundy, Burn), «Поджарьте Теда» (Fry Ted), «Вторник — день барбекю». Местные радиостанции в прямом эфире ставили песни с электрической тематикой. Люди продавали сувенирные значки в виде миниатюрных электрических стульев.
Для сторонних наблюдателей эта толпа могла показаться жестокой и кровожадной. Но в контексте психологии масс это было актом глубокого, коллективного исцеления. Тед Банди годами лишал этих людей чувства безопасности. Он доказал, что их дочери, сестры и подруги могут быть убиты даже в запертых комнатах студенческих общежитий. Он издевался над их полицией и превращал суд в свое личное шоу.
Толпа кричала не от радости смерти. Она кричала от невыносимой потребности вернуть себе контроль над собственным миром. Видеть, как государство уничтожает монстра, означало для них восстановление вселенской справедливости. Они хотели, чтобы этот страх, сковывавший их полтора десятилетия, наконец-то сгорел вместе с ним.
Внутри бетонных стен царила совсем иная, клиническая тишина.
В 7:06 утра Теодор Роберт Банди был введен в камеру казней. В нем не осталось ничего от того лощеного, высокомерного юриста в галстуке-бабочке. Его голова была обрита наголо для контакта с электродами. Кожа была пепельно-серой, глаза бегали в паническом ужасе, дыхание было частым и поверхностным. По словам свидетелей, его колени подкашивались, и конвоирам приходилось буквально тащить его к массивному дубовому креслу.
Палачи действовали методично. Банди был пристегнут широкими кожаными ремнями за грудь, руки и ноги. На его правую голень был закреплен свинцовый электрод. На макушку надели смоченную в солевом растворе губку и медный шлем.
Суперинтендант тюрьмы спросил, есть ли у него последнее слово.
Голос человека, который когда-то гипнотизировал судей и очаровывал миллионы зрителей, теперь был едва слышным, сдавленным хрипом.
— Передайте мою любовь моей семье и моим адвокатам, — пробормотал он.
На лицо опустили плотный кожаный ремень, закрывающий рот и подбородок, а затем — черный лицевой щиток. Маска была надета в последний раз, но теперь она была не фигуральной, а физической, скрывающей предсмертные конвульсии.
В 7:16 утра палач, чье лицо было скрыто за перегородкой, нажал кнопку. Две тысячи вольт прошли через тело Банди. Конвульсия выгнула его спину, руки сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Цикл был повторен.
В 7:16 врач с помощью стетоскопа констатировал отсутствие сердцебиения. Биологический организм, принесший в этот мир невообразимое количество боли, прекратил свое существование.
Когда белый катафалк с телом выехал из ворот тюрьмы, толпа на пастбище взорвалась ликующим ревом. В небо полетели фейерверки. Люди обнимались и плакали. Но это была радость, пропитанная глубокой, незаживающей горечью.
В древнегреческой трагедии катарсис — это очищение через страдание, момент, когда зритель, пережив вместе с героями ужас, выходит из театра обновленным. Но в истории Теда Банди катарсиса не случилось. Его смерть не вернула к жизни тридцать (а возможно, и более сотни) молодых женщин. Она не стерла из памяти Кэрол ДаРонч лязг наручников в темной машине. Она не вернула Америке того, что он у нее украл.
А украл он нечто гораздо большее, чем жизни отдельных людей. Тед Банди навсегда лишил Соединенные Штаты Америки их эпохи социальной невинности.
До 1974 года Тихоокеанский Северо-Запад, Юта, Колорадо и Флорида были местами, где люди верили друг другу. Девушки без страха садились в машины к незнакомцам с вытянутым большим пальцем. Студентки оставляли двери общежитий открытыми настежь. Общество базировалось на фундаменте презумпции человеческой доброты.
Дело Банди стало водоразделом, жестоким пробуждением. Он заставил целую нацию повесить тяжелые врезные замки на свои двери. Он заставил родителей учить своих дочерей никогда не разговаривать с незнакомцами, какими бы милыми они ни казались. Автостоп, бывший символом свободы поколения хиппи, умер и превратился в маркер смертельного риска.
Но самый страшный, самый леденящий душу урок криминалистики, который Тед Банди оставил человечеству, заключается не в его жестокости. Зверские преступления совершались до него и будут совершаться после. Главный урок заключается в его внешности и манерах.
Тысячелетиями сказки и религии учили нас, что зло имеет уродливое лицо. Что монстры прячутся в сырых подвалах, носят клыки, выглядят как тролли или горбуны. Мы были запрограммированы бояться темноты и маргиналов в грязных переулках. Мы думали, что сможем узнать дьявола, если встретим его на улице.
Банди сломал эту систему распознавания угроз. Он показал, что абсолютное, первобытное зло не имеет клыков. Оно может выглядеть как парень из рекламы лосьона после бритья. Зло может учиться на юридическом факультете, обсуждать политику, вежливо улыбаться соседям и работать по ночам на телефоне доверия, отговаривая людей от самоубийства. Зло может галантно придержать дверь и извиняющимся тоном попросить помочь донести тяжелые книги до своего светло-коричневого «Фольксвагена».
«Маска нормальности» оказалась самым совершенным и смертоносным оружием в истории криминала. И осознание того, что социопат с пустой, мертвой душой может стоять с нами в одной очереди за кофе, смеяться над нашими шутками и идеально мимикрировать под человека, — это тот страх, от которого общество уже никогда не сможет избавиться.
Смерть Теда Банди на электрическом стуле поставила юридическую точку в его деле. Но его тень навсегда осталась лежать на залитых солнцем кампусах, пустых парковках и темных шоссе. И каждый раз, когда мы инстинктивно оглядываемся через плечо, слыша позади себя вежливые шаги, мы отдаем дань памяти тому страшному уроку, который он нам преподал. Монстры не живут под кроватью. Иногда они живут по соседству.