Август 1806 года

Москва

Санкт-Петербург

1

Николай Скрябин подумал, что освещение в подвале выглядело мелодраматическим: в старинных, давным-давно проржавевших кольцах, вделанных в стены, тускло и с копотью горели факелы. Возникало впечатление, что дело происходит в каком-нибудь средневековом рыцарском замке. Тогда как на деле все они находились сейчас всего лишь в подвальной части небольшого дворянского особнячка, располагавшегося неподалёку от Дома Пашкова.

В свете факелов Николай оглядывал тех, кто спустился в этот подвал с ним вместе. Почти все, собравшиеся здесь, сидели сейчас на высоких дощатых лавках, продвинутых к столам, тоже сбитым из досок. И бывший старший лейтенант госбезопасности не знал, радоваться ему или сокрушаться при виде этих людей.

Минуло два дня с того момента, как он и его товарищи, составлявшие отряд «Янус», изгнали из княжьего особняка инфернальных тварей. Точнее, с тех пор прошли день, ночь и ещё один день. И Скрябин смел надеяться, что демонические сущности были изгнаны не только из владений князей Щербатовых, но также из всего Первопрестольного града. Однако за недолгое время, прошедшее с момента их изгнания, князю Григорию Алексеевичу удалось привлечь для намечаемого нового дела только пятерых: двоих юношей, которым ещё и восемнадцати лет не сравнялись, и трех мужчин возрастом хорошо за пятьдесят. Притом что боевого опыта ни у кого из них не оказалось — один энтузиазм, который все они выказывали, узнав, что им предстоит участвовать в спасении наследника российского престола.

Но — если всё пойдёт, как Николай задумал, то и таким пополнением отряд «Янус» вполне мог бы обойтись. Как говорится, за неимением гербовой бумаги пишем на простой. Тем более что один из немолодых мужчин как раз и являлся владельцем дома, где все они сейчас находились. Что было весьма кстати, ибо всего в двух шагах отсюда, рядом с усадьбой купцов Ухановых, располагался переход. Возле которого их должны были поджидать те двое: оба Талызина. И помощь того, кто являлся Талызиным-вторым, в самое ближайшее время должна была потребоваться — чтобы всё пошло согласно разработанному плану. А первый его пункт предполагал: отряду «Янус» следует раздобыть французскую военную форму. Желательно — десять комплектов. Ну, в крайнем случае — девять. Да и французское оружие Скрябину и его сотоварищам очень не помешало бы. Три пистолета системы «ТТ» на всех — это был совсем не тот арсенал, какой стал бы для них достаточным.

Но сейчас всё, что им оставалось — это ждать возвращения Самсона и одного из присоединившихся к отряду юношей, звавшегося Сергеем Барановым.

— Надо было и мне пойти с ними вместе, — не в первый уже раз проговорил Михаил Афанасьевич, качая головой. — Что-то долго они…

Голос его, и без того низкий, теперь звучал чуть ли не зловеще. И Скрябину впервые пришло в голову: а уж не с самого ли себя списал Булгаков особенность речи своего Воланда — голос которого был так низок, что на некоторых словах давал оттяжку в хрип? Впрочем, вполне возможно, баритон Михаила Афанасьевича приобрел такую мрачность лишь из-за крайней его взвинченности. Да и все, кто находился в подвале, были сейчас на взводе — ещё бы нет! Ни сам Николай, ни Лара, ни Булгаков не могли усидеть на месте: прохаживались по подземелью. Из тех, кто прибыл сюда из Москвы 1939 года, один только лейтенант госбезопасности Кедров демонстрировал подлинную выдержку: сидел на скамье рядом с новобранцами. И уже битых два часа все они пребывали в ожидании.

Но всё же Николай ответил Булгакову, изобразив улыбку:

— Полагаю, даже ваше присутствие не сделало бы более действенной ту микстуру, которую вы составили!

Лара, похоже, собралась Николая поддержать, однако вслух произнести ничего не успела. Равно как и Миша Кедров, который, судя по его виду, тоже хотел что-то сказать. А все остальные, кому надлежало участвовать в предстоящей операции, явно и не собирались в принимать участие в разговоре. Возможно, не решались высказаться, пока к ним не обратится господин командор. Или, может, просто недостаточно хорошо знали русский язык — не вполне понимали, о чем говорят эти странные господа, с которыми их познакомил князь Щербатов.

Но сейчас, едва Скрябин сказал про «микстуру», как по лесенке, ведущей в подвал, загрохотали тяжелые шаги. И вернувшиеся, наконец, Самсон Давыденко и Сергей Баранов не свели вниз, а снесли на руках человека, чьи ноги безжизненно волочились по ступенькам. Опущенная голова пленника болталась вправо-влево. Но зато одежда его — унтер-офицерская форма наполеоновского «красного улана» — не была залита кровью. И это Скрябина несказанно порадовало; будь иначе — разработанный им план мог бы дать сбой.

— Кладите его на стол! — распорядился он.

С лавок, придвинутых к столу, тут же повскакивали и Кедров, и новобранцы отряда «Янус». И Давыденко с Барановым очень аккуратно положили на стол французского улана, к которому тут же шагнул доктор Булгаков: приложил пальцы сперва к шее лежащего, потом — взял его за запястье и, глядя на свои наручные часы, принялся считать пульс. Исконные жители этой Москвы глядели во все глаза даже не на самого Михаила Афанасьевича, а на его руку: часов, которые носят подобным образом, они уж точно никогда прежде не видели.

— Крепко спит, — констатировал Булгаков, отпустив запястье улана; и все облегчённо перевели дух. — Вы использовали всё средство, какое я вам дал? — Он повернулся к Давыденко и Баранову.

— Всё до капли вылили ему в кружку! — Самсон ухмыльнулся. — Владелец кабака, сдается мне, что-то заметил. Но это был наш кабатчик — русский. И он просто отвернулся — изобразил, что ничего не видел.

— И весьма непросто нам оказалось зазвать француза в русский кабак! — У Сергея Баранова от радостного возбуждения блеснули глаза. — Даром что он — всего лишь каптенармус!

— Какие вы молодцы! — воскликнула Лара. — Ведь каптенармус нам и был нужен!

А Булгаков удовлетворенно кивнул:

— Раз он принял всю дозу целиком, то должен пропасть ещё не меньше трёх часов.

Чтобы изготовить свою «микстуру», Михаил Афанасьевич изъял почти весь запас снотворного, что имелся в доме князей Щербатовых.

— Хорошо! — Николай кивнул. — Я думаю, трёх часов нам хватит с избытком!

Он знал: Талызин-второй должен будет ещё дождаться, пока улан проснется, прежде чем осуществлять своё воздействие. Разве что — генерал-лейтенант в отставке умел и спящих гипнотизировать. А Михаил Афанасьевич между тем издал смешок:

— Ведь это уже мой второй французский пациент! — Он указал на уланского унтер-офицера, на лице которого плясали отсветы факельного пламени, так что казалось: каптенармуса исхлестали по физиономии крапивой; а Булгаков прибавил раздумчиво: — Интересно, где сейчас мой первый пациент-француз — тот подстреленный сапёр? И не придётся ли мне пожалеть, что я спас ему жизнь?..

Последнюю фразу Михаил Афанасьевич произнес так тихо, что услышал её, вероятно, один только Николай — стоявший от него в полушаге.

2

Человек, который мог бы ответить на вопрос Михаила Афанасьевича Булгакова, имелся. И в то самое время, когда отряд «Янус», пополнившийся новобранцами, собрался в подвале московского особняка, этот осведомленный господин тоже находился в подземном помещении. Только располагалось оно в шести сотнях вёрст от Москвы — под сводами второго из трех этажей, что имелись ниже грунта в Зимнем дворце. Там, в тех покоях, которые являлись когда-то частью Зимнего дома самого Петра Великого, и обустроил свой кабинет месье Леблан.

Там он принимал далеко не всех своих посетителей — лишь тех из них, чьи речи уж никак не предназначались для посторонних ушей. И к этой категории как раз и относился вестник, мчавшийся много часов на перекладных из Москвы, чтобы привести ответ на письмо, отправленное доктором в Первопрестольный град. И сейчас ночной посетитель, сидевший от месье Леблана по другую сторону массивного письменного стола красного дерева, видел, как мрачнеет лицо доктора по мере чтения доставленного послания.

— Вы знаете, что здесь написано? — Леблан поднял глаза на своего визави; обращался он к нему по-русски, хоть и знал: тот изъясняется по-французски не хуже, чем он сам.

— Разумеется. — Платон Александрович Зубов поджал губы. — Я кто, по-вашему: простой почтальон? Для чего, спрашивается, вы меня вызвали из-за границы, а потом ещё и начали отправлять со срочными поручениями — чтобы оставлять в неведении?

— Прошу меня извинить, князь! — Месье Леблан чуть склонил голову — изобразил, будто и вправду извиняется. — Так что же вы сами думаете по поводу того, о чем написал мне в своём рескрипте Ростопчин?

Платон Зубов едва слышно хмыкнул. Потом произнёс с привычной надменностью:

— Как по мне, граф Фёдор Васильевич Ростопчин находится сейчас под сильным впечатлением от того, что в его городе устроил себе резиденцию Наполеон Бонапарт. Отсюда и чрезмерное внимание к тем слухам, которые распространяются среди солдат французской армии. Я лично не стал бы принимать на веру рассказ того мальчишки-сапера, которого будто бы захватил в плен отряд загадочных русских партизан, орудующих в двух шагах от московского Кремля. И то, что они якобы интересовались нынешним местонахождением цесаревича Александра, вполне может быть если не выдумкой этого юнца, то его болезненным бредом.

— А пожар в доме господ Талызиных?

Князь Платон словно бы только этого вопроса и ждал.

— А пожар, — тут же подхватил он, — вне всяких сомнений, имел место. И то, что юный раненый солдат пробыл какое-то время в горящем доме, ещё больше заставляет меня усомниться в его словах. После столь тяжких испытаний его способность здраво рассуждать очень легко могла пошатнуться. И, ежели иных вопросов ко мне не будет, дозвольте откланяться! — И голос Платона Александровича сделался прямо-таки медовым.

На том их встреча и завершилась. А когда лакей месье Леблана пошёл провожать к выходу из дворца бывшего фаворита императрицы Екатерины, сам доктор поднялся из-за стола, подошёл к двери своего подземного кабинета и дважды повернул ключ в дверном замке. То, что надлежало сделать далее Франсуа Леблану, не допускало присутствия никаких свидетелей. И, если до встречи с Платоном Зубовым у доктора ещё оставались сомнения в целесообразности такого, то теперь они развеялись начисто.

— Мне требуется страж, — прошептал он, а потом прибавил: — Praeses.

Первую фразу он произнес по-русски — не перешел на свой родной язык даже и после ухода князя. А вот слово «страж» Леблан отчего-то решил перевести на латынь.Причем использовал существительное, которое скорее означало «хранитель», или «тот, кто оберегает».

3

Тот, кого Николай Скрябин именовал мысленно Талызиным-вторым, понятия не имел о том, с кем и где встречался той ночью его давний знакомец Платон Зубов. Да и и том, что стояла ночь, он вполне мог бы и не догадаться: на другой стороне — в пресловутом пространстве Сведенборга — не было ни восходов, ни закатов. Солнечный свет не попадал туда вовсе. Так что и смены времён суток не происходило: всё время царил одинаковый мягкий полусумрак — какой бывает пасмурными днями в самом начале осени. Но вот, поди ж ты: генерал-лейтенант в отставке внезапно ощутил, что его отчаянно клонит в сон.

Такое с ним произошло впервые за время пребывания на территории теней. Да и его двойник, смотревшийся сейчас чуть ли не как его сын, явно не испытывал никакой потребности в сне. Чему, впрочем, вряд ли стоило удивляться: тот был из числа «изменённых». Сделался таким после того, как много лет назад принял алкахест: открытый Парацельсом эликсир жизни.

И теперь изменённый Талызин стоял себе возле условных врат: перехода в настоящую Москву. И всматривался в ночную тьму, которая там царила: явно ждал возвращения своих сотоварищей, якобы прибывших с ним вместе откуда-то из будущего. А вот здешний Талызин не выдержал: прилег прямо на мягкую землю. И сновидение накрыло его раньше, чем он успел осознать, что засыпает.

Вначале снилось ему привычное: разные люди в военных мундирах, с напудренными волосами и с прусскими косицами, которые прежде так любил император Павел; горящие факелы; мокрый снег, бьющий в высокие окна какого-то дворца, и лестницы, лестницы — бесконечные лестницы: широкие, с бесчисленным количеством ступенек, уводящие куда-то во мрак. А затем характер сна Петра Александровича нежданно-негаданно переменился.

Тот, кто для участников отряда «Янус» был Талызиным-первым, как раз в этот момент заметил, что его двойник уснул, растянувшись на земле. И что во сне тот хмурится, так что лоб его пересекает глубокая вертикальная складка. А кистью правой руки делает странные, затрудненные вращательные движения — как будто ему снится, что он размешивает ложкой чрезвычайно густой кисель. Но — будить своего «второго номера» Талызин-первый не стал. Решил: пускай тот поспит, покуда не появятся гости из настоящей Москвы.

4

Тот Петр Александрович, который был подданным Российской империи и никогда не жил в СССР, провалился в сон, будто в бочку со смолой. И ему виделся кошмар, который, был, несомненно, самым отвратительным и самым детально-натуралистическим из всех, что случались в его жизни.

Талызину снилось, что в глаз ему попала соринка; вот только глаз этот располагался не там, где ему положено было быть. То есть, не в глазнице, справа или слева от переносицы, а высоко над переносицей, в геометрическом центре лба Петра Александровича. Там, где, по мнению индийских метафизиков, находится аджна-чакра: тонкий физиологический центр элементов разума, третий глаз человека — у всех нормальных людей, однако, невидимый.

Вначале Талызин изо всех сил тер этот вылезший наружу глаз пальцами. Затем пустил в ход носовой платок, откуда-то появившийся в его руках. А под конец плеснул в свой третий глаз горячим чаем из чашки (когда всё происходило, Петр Александрович завтракал в столовой господского дома у себя в подмосковной усадьбе Денежниково — таков был этот сон). Но ничего не помогало: соринка оставалось на прежнем месте, вызывая нестерпимый зуд и обильный поток слез.

И вдруг Петр Александрович понял, что именно ему следует сделать.

На столе перед ним лежал нож для масла. И господин Талызин, взяв его в правую руку, а левой рукой придерживая верхнее и нижнее веки «третьего глаза», чтоб не дать ему закрыться, стал аккуратно проталкивать скругленный конец ножа под глазное яблоко. Никакой боли Петр Александрович при этом не чувствовал, и лишь слезы у него потекли еще сильнее.

Добившись, чтобы нож вошел на достаточную глубину, господин Талызин начал поворачивать его по часовой стрелке. Раздался скребущий звук: это стальное лезвие скребло по лобной кости черепа. И от одного этого звука можно было бы повернуться рассудком. Однако Петра Александровича в его сне эти звуки не обескуражили и не остановили; он продолжал поворачивать нож даже тогда, когда из-под него потекла, разделяясь на переносице на два ручейка, какая-то теплая вязкая жидкость — но не кровь. Последнее Талызин видел ясно, поскольку вещество это, пробежав по его лицу, капало на белоснежную скатерть, образуя желтовато-серую лужицу.

Наконец (Петр Александрович по-прежнему не чувствовал боли) натяжение, державшее глаз изнутри, ослабло. И после очередного поворота ножа слегка деформированный шарик — с темно-серой радужной оболочкой и расширенным зрачком, не совсем мягкий и не совсем твердый, как очищенное от скорлупы вареное яйцо, — упал на стол, покатился и замер, столкнувшись с серебряной сахарницей.

Отбросив нож, Талызин взял свой третий глаз в руки и начал внимательнейшим образом изучать. Как ни странно, нож почти не повредил его; во всяком случае, глаз не подтекал, и даже в своем безумном сне Петр Александрович этому обстоятельству обрадовался. А затем он увидел, что именно засорило ему зеницу ока, и его радость тотчас угасла.

На радужной оболочке, как будто вычерченные по линейке, красовались два пересекающихся треугольника — сделанные не то из человеческого волоса, не то из тончайшей проволоки. Едва-едва выступавшие над поверхностью глаза, они образовывали известную всем шестиконечную фигуру.

«Звезда Соломона!» — воскликнул Талызин мысленно, и провел по поверхности глаза подушечкой указательного пальца.

Бывший генерал-лейтенант ощутил, как шестиугольник пересек все его папиллярные линии, словно пересчитывая их. Но мистическая звезда при этом не только не стряхнулась с глазного яблока, но как будто еще глубже ушла в его поверхность. А сам Петр Александрович, до этого даже не вздрогнувший, когда нож скреб его «лобную глазницу», теперь не смог сдержать крика: прикосновение к шестиугольной фигуре вызвало невыносимое жжение, которое от извлеченного глаза странным образом передалось всему его телу. Его кровь будто превратилась в подобие серной кислоты.

Талызин застыл, боясь пошевелиться. И некоторое время сидел, лишь хватая ртом воздух и давая огню внутри себя утихнуть. По счастью, приступ боли оказался коротким; и спящий Петр Александрович быстро пришел в себя — но не в смысле, что пробудился, а в том смысле, что вновь обрел способность достаточно ясно мыслить.

И для него оставался неразрешенным вопрос: как же всё-таки извлечь треклятую соринку?

Наклонившись над глазом и заведя руки за спину, чтобы даже случайно не задеть ими шестиугольника, Петр Александрович дотронулся до звезды самым кончиком языка — и ему тотчас показалось, что его язык прилип к ней, как будто он лизнул на морозе кусок железа. В ужасе Талызин отпрянул, и тут же понял, что язык его в действительности к звезде не приклеился. Но из глаза, увы, её тоже не извлек. Звезда Соломона осталась на своем прежнем месте, и только рот Петра Александровича наполнился нестерпимо горькой слюной.

Схватив со стола пустую чайную чашку, он сплюнул в неё не менее десяти раз. Хорошо, хоть завтракал он в одиночестве, и никто таким по поступком фраппирован не был! Но и после этого Талызина не покинуло чувство, будто он наелся коры хинного дерева.

И тут кто-то (хотя находился он в столовой один!) шепнул ему на ухо: «Два слова — ты должен вспомнить их и произнести! Иначе соринка из ока твоего не пропадет, а сам ты не проснешься».

— Два слова… — пробормотал Петр Александрович раздраженно; скатерть его была выпачкана натекшей из лба субстанцией, его третий укоризненно смотрел на него своим расширенным зрачком, и бывшему генерал-лейтенанту было отнюдь не до разгадывания загадок. — Какие еще два слова? Аджна-чакра?

Однако термин индийских мистиков здесь явно помочь не мог. Инородное тело из глаза Петра Александровича никуда не делось.

— Вот бестолочь! — произнес тот же голос с досадой.

И тут же сахарница, возле которой лежал вынутый глаз, вдруг сама собой опрокинулась, и кусочки колотого сахара маленькими островками рассыпались по скатерти. То явно была подсказка, однако постичь её смысл бывший генерал-лейтенант никак не мог. Может, он и сумел бы это сделать, но тут вдруг всё его тело начала сотрясать крупная дрожь — как если бы кто-то схватил его за плечи и принялся изо всех сил трясти.

— Отстаньте! — сквозь зубы процедил он. — Идите к чёрту! Вы мне не даете сосредоточиться…

5

Когда Скрябин вдвоём с Самсоном Давыденко втащил спящего француза в переход, отделявший настоящую Москву от территории теней, то в первый момент Николаю показалось: он видит картину совершаемого убийства. А, может, уже совершенного. Тот из Талызиных, чьи волосы были седыми, навзничь лежал на земле. Тогда как его двойник — совсем недавно числившийся сотрудником НКВД СССР, капитаном госбезопасности Родионовым — низко над ним склонился. И — то ли пытался его задушить, то ли просто ударял его оземь.

— Талызин, в чём дело? Что вы творите? — Николай перестал поддерживал спящего улана — метнулся к бывшему коллеге; и, если бы не Самсон, каптенармус наверняка упал бы и, чего доброго, мог бы и покалечиться.

А Талызин-первый между тем повернулся к Скрябину, и выражение его лица было таким, какого Николай вовек не видел у этого человека: тот смотрел растерянно и недоуменно, а ещё — казалось, что он не верит самому себе.

— Я не могу его добудиться, — проговорил бывший капитан госбезопасности, и тряхнул — явно уже не в первый раз — своего двойника за плечо. — Он уснул часа полтора назад, а потом вдруг начал орать так, будто его режут. Явно приснилось ему что-то скверное… Я попытался его разбудить, и вот…

Талызин-второй даже не заставил его объяснять, что означало это «вот» — пробубнил, не открывая глаз:

— Два слова… Дайте мне вспомнить два слова…

И явно продолжил спать.

А вот уланский унтер-офицер — иное дело. Николай услышал, как тот у него за спиной залопотал что-то по-французски, наверняка — пробуждаясь. На добрый час раньше, чем этого ожидал Михаил Афанасьевич. И Самсон Давыденко в самом деле выговорил два слова — Скрябин даже успел подумать с мысленной усмешкой: «Вряд ли это те слова, которые должен вспомнить Талызин-второй!»

Однако тут же охота смеяться у него пропала: никакого плана «б» у него не было. А тот человек, которому надлежало исполнить важнейшую часть его единственного плана, лежал сейчас на земле. И на середине его лба, чуть выше бровей, начала словно бы мерцать — то появляясь, то исчезая, — ужасающая кровавая промоина. Более всего она напоминала пустую глазницу.