Август 1806 года. Москва
Николай Скрябин понимал, что с подготовкой всего необходимого для их операции лучше других справился бы Миша Кедров. Ведь он, как-никак, уже участвовал раньше в подобном эксперименте. Однако действовать пришлось иначе. По инструкции, князю Щербатову надлежало показать Самсону, где можно взять зеркало подходящих размеров — благо, таковое в особняке имелось. И даже не в единственном числе. А Давыденко должен был вскоре прекратить своё непарламентское выступление — иначе план Скрябина не удалось бы реализовать. Ларе же и Михаилу Афанасьевичу предстояло кое-что сделать, не покидая кабинет князя Григория. И они заверили Николая, что справятся — хоть, конечно, трактата Агриппы Неттесгеймского у них под рукой не имелось.
Сам же Скрябин шёл сейчас вместе со своим другом по протяженному коридору щербатовского особняка — от княжьего кабинета к столовой. Откуда явственно доносилось взволнованные голоса: несколько — женских, и единственный — мужской. Яков Скарятин и те дамы, что находились рядом с ним, явно не планировали прибегать к бесшумным способам общения. В отличие от Николая и Миши.
Коридор в щербатовском особняке освещался скудно: в настенных канделябрах горело по одной свече, а сами канделябры отстояли один от другого шагов на пять-шесть. Оказавшись в заточении, Щербатовы, похоже, взялись экономить свечи. Но друзьям и такого освещения хватало. Главное было — не выдать своего приближения. И они шли теперь: Николай — впереди, Миша — на расстоянии вытянутой руки позади него, — укороченными шагами, ставя ноги с носка на пятку. Они не знали, не заскрипит ли под ними какая половица. Так что идти приходилось медленно, перенося тяжесть тела на опорную ногу лишь после того, как очередная доска пола покажет себя надёжной.
Пистолет был при себе у одного лишь Скрябина; Мишин «ТТ» так и остался к Талызина-второго. Но Николай своё оружие даже не извлекал из кобуры. Эффекта оно сейчас не произвело бы никакого, а руки следовало держать свободными.
Самсон и князь Григорий ушли по коридору в противоположном направлении. Тоже — безмолвно, однако и не таясь особенно. Николай в своих инструкциях и не требовал от них, чтобы они скрывали свои передвижения. Заоконные твари всё равно услышали бы, как снимают со стены и перетаскивают на новое место зеркало. И вразрез с планами Николая это не шло.
Но и Давыденко с князем, хоть и скрылись быстро в одной из дальних комнат, наверняка успели уловить в коридоре то же самое, что ощущали теперь Скрябин и Кедров. Воздух казался им застоявшимся, словно шли они по древнему сводчатому терему, где веками никто не обитал. От настенных канделябров свет исходил не желтоватый, как ему полагалось бы, а какой-то серовато-зелёный, будто от болотных гнилушек. И вместо тепла его, казалось, сопровождала промозглая сырость. А нагар на каждой из свечек выглядел похожим на копну седоватых волос, принадлежащих каким-то злосчастным гномам — чьи головы садистки сжигали теперь прямо у них на плечах.
Скрябин вполне отдавал себя отчёт, что вся эта белиберда ему лишь мерещится. Демонические искусители и злопыхатели способны были и не такие иллюзии создавать! Однако то, что они не поленились навести подобный морок в коридоре особняка, заставляло задуматься. Инферналы явно приняли меры предосторожности — на случай появления нежданных гостей.
Николай, не оборачиваясь к другу и продолжая идти, указал на себя, после чего приложил к глазам ладонь, а затем ткнул пальцем за спину, где находился Мишка, и на мгновение приставил к уху ладонь. Что означало: я смотрю, а ты слушай. Он не сомневался, что Кедров его поймёт: им двоим и прежде не раз доводилось общаться при помощи жестов. Потому Николай и взял именно его с собой. Другое дело: что позволили бы им двоим увидеть и услышать? И, главное, принесла ли их скрытность хоть какие-то плоды? Не понапрасну ли они крались теперь, напоминая двух охотников на крупную дичь? И не окажутся ли они сами в роли добычи, если…
Но додумать эту мысль Николай не успел: Мишка вдруг схватил его за рукав сюртука. Так что левая рука Скрябина, недавно задетая пулей, отозвалась болью. А Кедров между тем указал на потолок — так, чтобы это увидел Николай. И тот, вскинув голову, мгновенно и сам уловил звуки, которые услышал Мишка. Тихое непрерывное шуршание доносилось оттуда, где должен был находиться чердак двухэтажного особняка.
Означать это могло только одно: адские землекопы сумели уже полностью похоронить щербатовский дом под слоем песчаной почвы. И, надо думать, через слуховые окна она попадала теперь на чердак. Николай представил, какое зрелище будет ждать жителей Копьёвского переулка, когда рассветет: на месте княжеской усадьбы они обнаружат подобие скифского погребального кургана. И, подумав об этом, Скрябин ощутил, что вот-вот расхохочется. Сдержаться ему удалось с колоссальным трудом. Он лишь потому сумел это сделать, что опасался напугать своего друга, который непременно решил бы: он, Николай Скрябин, тронулся умом. И только во вторую очередь Скрябину пришло соображение, что громкий звук может выдать их местоположение инфернальным тварям.
«Что же всё-таки сказал такого Яков Скарятин, чтобы нас всех решили закопать заживо?» — снова промелькнул в голове у Николая вопрос.
Он и князю Щербатову его задал — написав на листке бумаги — прежде чем Григорий Алексеевич вместе с Самсоном покинул кабинет. Но Щербатов лишь плечами пожал: дескать, понятия не имею. А потом ещё раз поглядел на листок, переданный ему Николаем, и брови князя приподнялись в удивлении. «Ну, ясно, — только и подумал Скрябин. — Я в дореволюционной орфографии не силён. Представляю, сколько я наделал ошибок!»
Однако сейчас о подобных пустяках смешно было переживать. И даже шелест земли на чердаке — это было не самое важное. Николай опустил голову и указал другу на двери столовой, голоса за которыми вдруг стихли. И они двое снова двинулись туда — ступая уже куда более поспешно. Они и так потеряли уже непозволительно много времени. Да и скрип половиц под их ногами вряд ли уловило бы даже демонское ухо — сквозь однообразный шорох сыпавшейся земли.
Михаил Афанасьевич Булгаков, который не стал бы ругаться матом, даже если бы потолок свалился ему на голову, всё же вынужден был признать: безобразный монолог Давыденко худо-бедно сдерживал метателей земли. А теперь, когда Самсон отправился вместе с князем Григорием выполнять поручение Скрябина, заоконные твари будто с цепи сорвались. И он сам, и Лариса Рязанцева, вдвоём с которой они остались в княжьем кабинете, отлично видели, что происходит со стёклами: то, что обращено было на улицу, уже частично растворилось усилиями волка-ворона Амона. И теперь сквозь круглое отверстие с оплавленными краями, напоминавшее корабельный иллюминатор, земля сыпалась в пространство меж оконными рамами. Тогда как Амон (демон, не древнеегипетский бог) перебрался куда-то в сторону. К соседнему окну, надо думать.
Ни у Михаила Афанасьевича, ни у Лары не было возможности даже посмотреть в ту сторону, дабы разглядеть, что там происходит. При свете единственного канделябра, при дерганом освещении, которое давало колеблющееся пламя свечей, они гусиными перьями наносили изображения на листы белой бумаги. И, даже если бы земля начала заполнять саму комнату, они не смогли бы отвлечься от своего занятия. Слишком большой сосредоточенности оно требовало. А ещё — приходилось всеми силами стараться, чтобы не посадить на бумагу кляксу.
— Лучше бы Коля разрешил нам использовать карандаши, — едва разжимая губы, проговорила Лариса.
Видно было, как нелегко даётся ей обращение с гусиным пером и чернильницей. А Скрябин ещё и потребовал, чтобы они использовали не какие-нибудь, а красные чернила. Даже странно, что таковые у князя нашлись! И теперь возникало впечатление, что они не на бумаге делают рисунки, а расцарапывают в кровь чью-то кожу.
— Карандашные символы не получились бы достаточно яркими, — не поднимая головы, сказал Михаил Афанасьевич.
Оба они положили свои листы бумаги на раскрытые фолианты, позаимствованные из книжного шкафа князя Григория. И прятали за их обложками свои диковинные рисунки, как отличники-гимназисты прячут решенные задачи во время контрольных. Помогало ли это соблюсти секретность, когда сквозь окна за ними следили твари из преисподней? Булгаков понятия не имел. И только думал со странной в этих обстоятельствах язвительностью: позвать бы сейчас сюда всех господ большевиков, которые утверждали, что преисподней не существует вовсе!
Те символы, которым надлежало быть яркими, Михаил Афанасьевич и Лариса вынуждены были воспроизводить без надежного образца. Девушка утверждала, что помнит изображения, которые имелись в трактате Агриппы Неттесгеймского. Она сделала даже приписку на листе с инструкциями, которые оставил им Скрябин: Пентаграмма из книги Агриппы — почти такая же, как в «Ключах Соломона». Поэтому самая сложная часть работы легла именно на Лару. Сам же Булгаков лишь копировал то, что наносила на бумагу она. Ведь символы эти отчего-то требовались Николаю Скрябину в двух экземплярах.
Михаил Афанасьевич, аккуратно водил гусиным пером по бумаге, думал: быть может, молодой человек планирует разместить листы с пентаграммами по обеим сторонам от большого зеркала? Расположить их так, как располагают зажженные свечи во время пресловутого страшного гадания? Но тут размышления его прервались: их с Ларисой Рязанцевой будто отдёрнуло что-то от рисования чернилами. И они, одновременно подняв головы, поглядели в сторону окон.
Желтовато-серая почва всё ещё сыпалась в просвет, образованный дыханием Амона. Но поток её становится всё более иссякающим, как струйка наполнителя песочных часов, верхний конус которых уже почти опустел. А сами метатели земли, как и старшие демоны, что руководили ими, больше не мельтешили за окнами.
— Они ушли отсюда, — тихо произнесла Лара.
И Михаил Афанасьевич подумал: девушка, как и он сам, отлично понимает, куда адские землекопы могли направиться. Точнее — направились почти наверняка.
Двери в столовую оказались прикрыты неплотно. То ли Якову Скарятину, когда он забегал внутрь, хватило ума оставить между ними узкую щель. То ли, напротив: он захлопнул двери с такой силой, что они слегка разошлись. И Николай решил: пожалуй, второй вариант — более вероятный.
Он жестом показал другу: стой, жди. А сам припал одним глазом к дверному зазору. И тотчас понял, почему в княжьей столовой смолкли разом все голоса. Он бы и сам запросто мог бы лишиться дара речи от такого зрелища, если бы проект «Ярополк» не отучил его удивляться.
До этого, в кабинете князя Григория, шторы были отодвинуты полностью. Князь, по случаю осадного положения, явно предпочитал использовать дневной свет вместо свечей — столько времени, сколько это было возможно. Но княгиня Анастасия Николаевна не собиралась, похоже, отказываться даже от иллюзорного уюта для своей столовой. Так что здесь зелёные бархатные портьеры на окнах раздвинули только наполовину. И это делало зрелище, что открывалось сейчас за ними, ещё более диким и фантасмагоричным.
Николаю в первый момент показалось: на стеклах первого их трех окон, что имелись в столовой, возник некий радужный налёт. Который не только переливался всеми цветами спектра, но и волнообразно колыхался, как колышется бензиновая плёнка на поверхности большой лужи. И лишь через четверть минуты Скрябин уразумел: здесь происходит всё то же самое, что давеча — в кабинете князя: оконное стекло плавится. Однако обстоятельства этого плавления тут были совершенно иными!
В пространстве, обрамленном оконными шторами, виднелась одна только воронова голова огнедышащего Амона. И клюв его был раскрыт не настолько широко, чтобы в нем были видны чудовищные клыки. Так что, хотя демон и выдувал раскалённый воздух, для людей, находившихся в столовой, это зрелище должно было выглядеть не столько страшным, сколько диковинным. Скрябин подумал, что Амон напоминает сейчас бога горячего южного ветра Нота с какой-нибудь древнегреческой амфоры. Пускай того изображали хоть и с птичьими крыльями, но с человеческой головой. И этот псевдо-Нот явно оказался не лыком шит: своё раскаленное дыхание он направлял именно на стекло того окна, вторые рамы на котором не были закрыты. Очевидно, слуги князя регулярно проветривали столовую, чтобы запахи еды здесь не застаивались. И жарким летом не стали закрывать после проветривания вторые рамы.
Конечно, Николай Скрябин мог бы тотчас вмешаться:ворваться внутрь и потребовать, чтобы окно плотно закрыли. Однако такое пошло бы вразрез с его дальнейшими планами. И — ничего предпринимать он не стал.
Справа и слева от Амона застыли в воздухе Ксафан и Бегемот. Они ухитрялись сохранять полную неподвижность в том «землепаде», который обрушивался теперь на окна столовой. Все мелкие бесы трудились теперь здесь, швыряя песчаную почву на стёкла. Как Николай и предполагал, демонические твари сменили дислокацию после того, как свой кабинет покинул князь Григорий, явно — главная цель для них. И переместились туда, где находилась их цель № 2: полковник в отставке Яков Скарятин.
Тут Мишка тронул друга за плечо, явно желая спросить: «Что там?» Но Николай лишь покачал головой, не оборачиваясь. Что-то в открывавшейся картине сквозило нарочитое, неправильное. Ксафан и Бегемот, подобно своему приятелю Амону, сумели принять вид совсем даже не устрашающий. И походили в данный момент на двух каменных химер с фасада готического собора: безобразных, но не опасных. Так что люди, находившиеся в столовой: княгиня, три её дочери, девушка в платье горничной и Яков Скарятин — чуть ли не прижимались лицами к самым стёклам. И позы их отображали вместо страха одно лишь любопытство.
И внезапно Николай понял: план, задуманный им, прямо сейчас начнёт исполняться! Вот только — отнюдь не таким образом, как он предполагал. Он-то собирался дождаться, когда князь Григорий и Самсон доставят большое зеркало, а Лара и Михаил Афанасьевич закончат изображать нужные символы. После чего он, бывший старший лейтенант госбезопасности, инициирует прорыв. Конечно, было бы лучше и проще, если бы всё удалось проделать в кабинете князя. Но Николай с самого начала подозревал: основное действо развернется именно в столовой. И шел он туда не «просто проверить», как написал для князя — чтобы тот не сходил с ума за судьбу жены и дочерей.
Потому-то Скрябин и не стал ничего делать, когда увидел, как Амон плавит стекло в окне с единственной закрытой рамой. А прорыв-то, похоже, происходил уже теперь, на глазах у Николая — без всякого его участия! Для того инферналам и понадобилось усыпить бдительность людей, что взирали сейчас на них — будто дети на ловкого кукольника с марионетками.
Николай двумя руками толкнул обе двойные двери, распахивая их настежь. И закричал так, что сам едва не оглох — после той тишины, которую они с Кедровым понапрасну соблюдали:
— Прочь от окон! Сейчас же!
Но было уже поздно. Радужный круг на центральном окне столовой в этот самый момент лопнул, будто мыльный пузырь. И внутрь они хлынули одновременно: мелкие бесы и потоки земли.
Почти тотчас из того конца коридора, куда до этого удались князь Щербатов и Самсон Давыденко раздались тяжелые шаги, а потом донесся такой звук, будто по стене проскребли каким-то длинным предметом. Но у Николая даже не было возможности в ту сторону поглядеть.
— Мишка, помоги им притащить зеркало сюда! — крикнул он, отлично поняв, что происходит.
И мимолетно пожалел, что в своих инструкциях запретил Григорию Алексеевичу Щербатову привлекать к операции прислугу — из опасения, что княжьи слуги могут по недомыслию испортить им всё дело. Но бессмысленно было теперь об этом сокрушаться. Так что он просто прибавил, по-прежнему не поворачиваясь к другу:
— А у Лары и Михаила Афанасьевича забери их рисунки — но самих их сюда не пускай! И поспеши, Бога ради!
Выкрикивая всё это, он не отводил взгляда от княжеской столовой, где поднялся такой гвалт, что даже шелест падающей земли он почти заглушил. Яков Скарятин не оплошал: следовало отдать ему должное. Подхватив под руки свою невесту и её мать, вопящих от ужаса, он увлёк их к противоположной от окон стене столовой. А затем, оставив их там, вернулся за двумя другими княжнами. Тогда как горничная и сама проявила прыть: отпрыгнула от окон далеко в угол и присела там на корточки, прикрывая лицо белым передником.
Впрочем, всё это Николай зафиксировал мимоходом. Равно как и то, что Кедров, больше не таясь, бегом устремился туда, где должны были находиться Самсон Давыденко и князь. Скрябин обшаривал взглядом столовую, выискивая хоть один подходящий предмет, который можно было бы использовать. И, когда нашёл, то едва сдержал радостный возглас: на краю обеденного стола, накрытого белой камчатной скатертью, красовался круглый серебряный поднос, явно — оставленный горничной.
Сделав шаг вперёд, Николай подцепил этот предмет — к нему не прикасаясь. А потом, игнорируя возмущенный писк тех перепончатых тварей, которые успели проникнуть внутрь, прижал поднос к промоине в стекле. Поток земли тут же остановился, и Скрябин собрался уже перевести дух. Он понял, что мелкие бесы — жабы с крыльями летучих мышей — могли источать землю, только находясь снаружи. Как видно, брали-то они её из какого-то реального источника, находившегося за пределами дома! А, попав в столовую, только и могли, что кружить в воздухе.
Но тут же краем глаза Николай уловил нечто такое, что едва не упустил поднос, которым он заблокировал брешь в окне.
Возле соседнего окна возникли три безобразных силуэта: мнимый Нот, мнимые химеры. И демон с головой ворона принялся выдувать раскаленный воздух на ещё одно стекло. А мелкие бесы — жабо-нетопыри — уже облепили вторую раму этого окна: ту, что обращена была к помещению. Зря Скрябин решил, что твари эти, проникнув внутрь, сделались бесполезны для своих хозяев! Оконное стекло уже вибрировало под натиском жабьих тел и перепончатых крыльев. И Николай понял: чтобы его выдавить, мелким бесам и одной минуты будет достаточно.