Рейс Борго (Корсика) — Лион и обратно со средней скоростью 650 километров в час. Вылет в 8:45. Высота — 10000 метров. Кодовое имя — «parky». Обычный рейс для «P38», регистрационный номер F5B 223, рейс, которому, казалось, не суждено было остаться в памяти людей.

Привычные четыре часа отрешённости, возможность вновь остаться наедине со своими мыслями и столь ценимой им меланхолией. Внизу бездонная синева Генуэзского залива, воспетое Гомером море. Когда-то по нему сновали примитивные фелуги, а всего четыре года тому назад в этом просторе братство асов не досчиталось двух самых достойных рыцарей — жертв безумия земных владык. Сумели ли они отыскать в этой бескрайней стихии ответы на вопросы, которыми мучились на кратких привалах долгого маршрута Линии? Нашли ли в ней блаженство, которое не смогли подарить им лучшие из их женщин? Открылся ли им Граал, который они искали повсюду: от светлых дюн неспешных африканских пустынь до ледяного царства вокруг крутых вершин Андских Кордильеров, пролетая над безбрежными и ослепительными океанскими просторами, а то и в барочных храмах, затерянных среди золотисто-коричневых виноградных шпалер, убегавших к Мендосе у подножья Анд?

Последний полёт.

К девяти часам его Lightning начинает разворот на 90 градусов, оставляя за собой в небесной лазури, как колею, двойной след своих моторов. Он соскальзывает в ушедшее время, выискивая курс, с которого его сбила пустыня.

Отсюда, с высоты, всё дышит спокойствием. Взгляд выхватывает лишь одну точку, то сверкающую, то тёмную, плывущую по немыслимо схожим, тысячекратно повторяющимся и всё же неизменно разным волнам. Война кажется такой далекой. Впереди крупные облака нехотя испаряются и кажутся бледными пятнами на тёмно-синем занавесе, обрамляющем горизонт. Серебристый сноп света вырывается из чрева самолёта. Со всех сторон его окружают тонкие белые дымки, странные силуэты, распадающиеся от малейшего дуновения ветерка. Лишь дети способны разглядеть в них лики чудовищ, за которыми тянется шлейф бесчисленных авантюр и преступлений. Здесь же обитали божества, скрывавшие в складках своих одежд ключи от бесконечной безмятежности, которая открылась ему при подлёте к пустыне.

Ещё раз, возможно последний, бесконечность давала приют ему, страннику. Но мысленно он уже плыл над холмами времени, устремляясь к песочным дюнам, туда, где мудрость заставляла его забывать обо всех иллюзиях мира.

Над ним — огненный диск расцвечивает горизонт. Кажется, что огромный шар, плавясь от собственного жара, тщится поглотить редкие заросли Агриатской пустыни... Эти заросли очень напоминают чахлый кустарник в пересыхающих руслах рек, служивших ему путеводными нитями, ведущими к воздушным воротам Порта-Джуби, где ждало его отдохновение от тирании реальности.

Та же тишина, то же бесконечное пространство, тот же пейзаж с теми же волнообразными дюнами, играющими в прятки, подобно постоянно меняющейся мозаике облаков. То же опьянение, то же счастье, то же отрешение. В этих пространствах нет места рабским путам. Они, бесконечные пространства, принадлежат лишь свободным людям, хозяевам собственной судьбы. Преодолеть их означало победить самого себя, избавиться от страха, поймать дыхание свободы и сделать ее сутью своей души.

По прибытии в Тарфайю он обнаружил там некое возвышение из краснозёма, схожее с тем, что дети сооружают на пляжах, вкладывая свои мечты в песочные замки, разрушаемые приливной волной, зубчатые края этого холма пробуждали в душе очарование былых времён, когда некий благородный трубадур поверял враждебным и глухим стенам свою безнадёжную страсть к далекой принцессе... Впрочем, детям достаются лишь отбросы мира взрослых. За укреплениями толщиной в метр перемещались тени гуманоидов, чьи занятия были настолько абсурдны, что вообразить их смог бы только Кафка. Над крохотной бухтой нависал, охраняя её, холм, иногда здесь бросал якорь испанский военный корабль с грузом провианта для небольшого форта.

Дюны, что были повыше минаретов, тянулись вдоль пляжа, на них располагались убогие жилища из красных саманных брикетов «банко» с крышами из высушенной глины. Эти убежища прятались за круговой оградой из охрового глинозёма — жалкого подобия крепостной стены, чьи стертые зубцы имели не более грозный вид, чем остатки зубов у старой ведьмы. От аллеи сахарских тамарисков, которые когда-то связывали поселение мусульман — бедуинов с пальмовой рощей, остались голые стволы, наполовину увязшие в песке. То там, то здесь, под защитой искусно сплетённых тростниковых оград, зелёные пятна огородов с хилыми ростками миниатюрных помидоров и бесцветной моркови пытались уберечься от всепожирающих лучей солнца. Из-за низких оград хозяйственных дворов доносилось похрапывание стоявшего там ослика, блеяние чёрных и белых коз... В воздухе плыли едкие запахи кислого молока и жареного мяса, они смешивались с тяжёлым и острым ароматом пряностей: корицы, муската, перца и чая. Немного в стороне глинобитное жилище, покрытое волнистыми листами жести и хворостом, служившее гостиницей, борделем, столовой, лавкой. В нём проживал некий дезертир, в прошлом, когда у него ещё хватало смелости, немного грабитель. Теперь же он довольствовался тем, что старался надуть всякого, кто пересекал порог его лавки.

Сразу за оградой простиралась пустыня, образуя плотный и бездушный мир: ни сердцу, ни разуму из него не вырваться. Песчаные бури стирали следы прошлого. Воспоминания — пища души — терялись в песках дюн. Все ориентиры, все корни исчезали, заставляя людей воскрешать себя собственной кровью ... или испаряться в солнцевороте.

Горстка пальм окрашивала в зелёный набегавшие пески, из них пробивался источник. Под унылый скрип ржавых блоков тощий одногорбый верблюд вышагивал вокруг колодца, будучи навечно осуждён извлекать из него скудные запасы воды. И безостановочно снующий муравейник: дети в лохмотьях, вихляющие бедрами женщины в длинных синих одеждах. Все были при деле: деревья плодоносили, птица кормила птенцов, колодец давал жизнь всему вокруг.

«Бог сотворил богатую водами страну, чтобы люди могли там жить, и ещё безводную страну, чтобы они познали жажду. Он сотворил пустыню, страну с водой и без неё, чтобы люди нашли свою душу» (Туарегская пословица).

Мир изгнал его, абсолютного пилигрима, из царства его детства, в котором он существовал, и повелел ему отправиться на поиски земли жажды, на встречу с пустыней. Подобно морякам, караванщикам, отшельникам, искавшим в одиноком и тайном зове пустыни путь, который должен был привести их к ответу на вечные вопросы, способному придать смысл самому их существованию.

Иногда, как-то исподволь, ветер приносил злых духов — суховеев, душивших золотые слёзы источника. Эти монстры пустыни заставляли дюны и вместе с ними сбившиеся с пути караваны пускаться в безумный танец. Ранним утром северная дюна оказывалась южнее источника. За несколько мгновений он иссыхал до дна, превращая мавров в прах. Что до местных, людей в синих одеждах, они умели обходить ловушки демонов, читать карту дюн, не боялись уходить далеко от источников жизни. Им были ведомы признаки, по которым они находили колодцы на пути возрождения.

Утром туман, набегавший по ночам с океана, рассеивался в огнедышащей атмосфере африканского побережья. И тогда безжалостный небесный жар обрушивался на крыши. Тонкие струйки воздуха приносили с собой головокружительное дыхание плавящегося вулкана. На своём огненном пути солнечные стрелы наталкивались лишь на полоски тени, которые как бы удлиняли силуэты домов, искавших спасение в ограде форта.

В полдень солнце замирало на полпути и заливало мрачную бухту непрерывными потоками жары и света. И не было ни одного уголка, ни единого местечка, где можно было бы укрыться от этого неумолимого зеркала, от металлической вибрации неба, от его всемогущества, от ослепительного блеска его лучей, от которых не спасала никакая тень, солнце лупило по затылкам, подобно 20‑тонным копрам. День угасал, утомлённый атаками пыли и скуки, обесцвечивавшими его медные краски. Затерянный в серой сахарской пустыне городок Порт-Джуби засыпал, погружался в небытие, подобно всем сахарским почтовым станциям в это время суток. Если не считать тёмные силы с их чёрными замыслами и мыслями, вся жизнь останавливалась. Тягостный воздух, удушающий, испепеляющий, парализовал любое движение. Укрытый надёжной, недоступной пулям стеной, защищавшей крохотный вход в форт, затаившись в щадящей тени саманного укрытия, служившему ему сторожевой будкой, дремал, сидя на корточках, часовой, у ног его лежал мушкетон. Блеял козел. Его дрожащий, испуганный голосок казался особенно неприятным в дневном пекле. Время от времени налетал горячий ветер, высушивая саманные стены, отделявшие испанскую солидность от горделивой многозначительности обидчивых кочевников, ветер оставлял борозды на поверхности скал и полировал головокружительные откосы каменных крепостей. Духи, которые укрывались там от засилья людей, исчезали, превращая день в медно-жёлтую ночь. Пыльная лента окружала стены форта, изменяя, словно углём, его очертания. Пыль деформировала всё, бичевала людей и растения.

Иногда, нарушая монотонность будней форта, то возникали, то исчезали палатки из козьих шкур или из верблюжьей шерсти, причём иностранцам не дано было понять секрет этих превращений. Как всегда неожиданно появлялись кочевники. Торговали, мошенничали, подворовывали... Жизнь брала своё.

Протяжённый, резкий, даже пронзительный крик часового разрывал всеобщее оцепенение. В тот же миг неизвестно откуда появившаяся толпа, пропахшая жиром, запах его буквально стоял за земляными стенами построек, врывалась в тесную уличку, ведущую к форту, а затем рассеивалась по земляной насыпи, на которой высился ангар аэропочты с её двумя цехами. Вдали возникало стадо верблюдов. В толпе выделялись женщины: праздничные одежды с блестящими украшениями, тяжеленные платья с множеством юбок из розового, зелёного, оранжевого шёлка, у некоторых платья более тёмных расцветок, задрапированные в нечто синее, волосы заплетены ромбиками и украшены маленькими кораллами и ракушками, разноцветье их костюмов скрашивало монотонность белых и синих халатов — гандура.

Облако белого песка, острый верблюжий запах, более резкий, чем запах свежей кожи, говорили о приближении стада. Около сотни животных, с более или менее торчащими горбами, четким рельефом мышц, возвращались с пастбищ, отдалённых на сотню километров от дуара — табора бедуинов. Верблюды заполонили всю улочку, а затем разбрелись по зелёному оазису, скрывавшему колодцы. Группами по три или четыре, презрительно оттопырив губу, совершенно безразличные ко всему, что их окружало, верблюды возлегали на земле, терпеливо дожидаясь мгновения, когда погонщики освободят их от седёл из красной кожи, а затем примутся кидать им корм, предварительно очистив его от песка. Кочевники суетились в импровизированном караван-сарае. Их белые тюрбаны — шеши, защищавшие лица от песочной пыли, приоткрывали лишь их удивительно голубые или зелёные глаза. Мушкеты, патронташи, ножи, верёвки, бидоны с туарегским маслом, медные подносы. На несколько дней дуар оживал, но затем вновь наступало время отправляться к неведомым горизонтам, туда, где солнце тонуло в барашках снежных дюн, туда, где на глади сверкающих озёр танцуют колонны прозрачных парусов. И тогда снова крики нарушали новорождённую зарю. Хор верблюдов откликался на призыв повода. Одним махом всадники оказывались в сёдлах, а затем, как бы само собой, взмывали на два с лишним метра над землёй, отбрасывая, подобно сорвавшемуся с якоря кораблю, последнюю чалку, связывавшую их с миром, и продолжалось их многовековое кочевье. Опьянённые ветром открытого моря они уносились в свинцовое небо, в поющие горы.

Антуану припомнились мгновения чудесного опьянения, в котором он пребывал, описывая переполнявшие его чувства, создавая под аккомпанемент музыки дюн свои картины-миражи, шипение ветра, скользящего по крыльям его самолёта; потом он как бы воспроизводил их, изо дня в день, на страницах своих школьных тетрадок. Столом ему служила примитивная деревянная доска, брошенная на два пустых бидона.

«Срочно Агадир в Порт-Джуби — F. AECS. Планируемое прибытие в Порт-Джуби в 8:30».

Дважды на неделе такая депеша буквально падала на голову с мачт радиосвязи и вызывала тревогу, которая улетучивалась, как только где-то вдали возникал слабый рокот мотора.

Его взгляд машинально обращается к выцветшей карте, прислонённой к стене комнаты, служившей ему конторой. Антуан сотни раз повторяет все названия, мысленно проходит маршрут между Агадиром и Порт-Джуби. В зависимости от погоды возможны два варианта: долго лететь вдоль побережья или, напротив, сократить расстояние, углубившись внутрь страны, пролетая над бескрайними пространствами песков.

Предупредили ли их об опасности короткого полёта над пустыней? Прислушаются ли в Тулузе к тревожному радиосообщению станции одной из сахарских компаний, затерянной где-то в этом неподвижном море? Едва ли, ну разве только если слушок об этом заставит на несколько мгновений вздрогнуть сердце супруги какого-нибудь супрефекта. Здесь же от этой новости встрепенутся, пожалуй, старые завистники Сахары. Недаром сюда, на окраины алжиро-марокканского конфликта, направились три сотни ружей одной из мятежных зон. Берберские команды бросились на абордаж юга. Три сотни вооружённых людей на пути к источникам Эль-Ход и Эль-Азаруад, практически беззащитными перед этими корсарами. Порт-Этьен также не мог оказать сопротивление этой молнии, выскочившей из небытия. Кто вооружил их? Возможно, те же испанцы, у которых придётся постоянно просить защиты. Возможно, что отряд на верблюдах уже преследует мятежников. Но прежде чем эта банда будет найдена и обезврежена, стрела нанесёт один, два, десять ударов. Она может поразить аэроплан, заставить его приземлиться где попало. Экипажу уготован плен в ожидании выкупа. В здешних местах охота на человека практиковалась с незапамятных времен...

Около ангара пристроился на корточках, почти сливаясь с песком, старый сахрави (житель Западной Сахары — прим. пер.). Его пергаментная физиономия, обрамленная тонким колье курчавой бородки, с утра до вечера обращена куда-то на юг. Кажется, что он постоянно погружён в глубокую медитацию: слегка покачивает головой, перебирая мусульманские четки. Его выцветшие на солнце голубые глаза кажутся невидящими, и, неожиданно:

— Самолёт лететь с моря.

Однако на горизонте пусто. Ни дымка, ни струйки, ни иного, даже малейшего, признака жизни. Слышен лишь шорох мух. Но всё равно старый пустынник зрит ещё не появившийся из-за горизонта самолёт.

Медленно истекают минуты. Мало-помалу в небе что-то меняется. Воздушные потоки, созданные ещё не видимым самолётом, увеличивают, подобно лупе, частицу горизонта. Постепенно там возникает чёрная точка, она отрывается от линии горизонта, растёт, предваряя металлическое жужжание мотора.

Вот и на этот раз пронесло. И на этот раз почтовик добрался до станции. И на этот раз мы снова свидимся, вдоволь наговоримся, восстанавливая связь с недавним прошлым, воскрешая образы, которые причудливо деформируются под грузом воспоминаний, оставляя в памяти лишь чарующие краски. И совсем не важно, что самолёт опаздывал, главное, они снова вместе.

Но в этот день старик ничего не разглядел за горизонтом.

Погружённый в свои невесёлые мысли, весь во власти гнетущего его беспокойства, Антуан не заметил, как неожиданно объявился гость. Стоя с другой стороны стола, его разглядывал комендант форта.

— Я бы выпил стаканчик воды.

Антуан поднимается, направляется за глиняным кувшином, хорошо хранящим свежесть. Опускает в него две чашки и набирает воду, затем ставит их на стол. Полковник поправляет пистолет, опуская его к поясу, запускает руку в карман своего совсем не по форме мундира: время безжалостно превратило его в лохмотья, в которых с трудом угадывается нечто военное. Он вытаскивает из кармана дорожную флягу и кладёт её на стол.

— Не угодно ли?

Испанец отвинчивает крышку и медленно, тонкой струйкой наливает нечто в светлую воду в чашках, превращая её в жёлтовато-молочное пойло. Крепкий анисовый запах смешивается с запахами оцинкованного железа, расплавленного дневным жаром.

Одного глотка достаточно, чтобы вспомнились вечера, проведённые на террасах парижских кафе за созерцанием прохожих, толпящихся на бульварах. Звон льдинки о стенки чашки сливался с криками мальчишек, предлагавших свежий выпуск вечерних газет. Стойки, поддерживающие тент, служащий навесом, казались каштанами. В шумах пустыни Антуану слышался неторопливый шаг лошадей, влекущих старые омнибусы, треск моторов первых машин. А в иллюзорных далях пустыни ему виделись киоски, библиотеки, музеи, холмы старого Шомона, парк Монсо. Острая алхимия воды и аниса, хотя и отягощала его язык, но зато будила душу. К нему возвращались мысли, которые занимали его с утра. У них тысячи оттенков. Они кажутся ему более свежими, более красочными.

— Партию шахмат?

Полковник мнил себя большим мастером. Ему и в голову не приходило, что буквально в каждой партии неотвратимо повторялась та же ситуация. Играл ли он белыми или чёрными, но постоянно проигрывал. Не помогали ему и долгие минуты раздумий, когда, склонившись над доской, испанец искал выигрышную комбинацию, которая позволила бы ему, наконец, выиграть. Все партии заканчивались тем же: «Шах и мат, господин полковник!»

В строжайшей тайне комендант выписал себе учебник шахмат и, подобно прилежному ученику, зубрил партию за партией. Вначале Антуан с изумлением отмечал, как изменилось качество первых ходов противника. Это продолжалось до тех пор, пока он не обнаружил логику выбора полковником своих дебютов. Этой логикой был порядковый номер партий в учебнике. Впрочем, это открытие вовсе не было случайным: уже на следующий день после получения книги страшный секрет обнаружился во время бесконечных бесед под пальмами, окружавшими источник.

Стараясь воспроизвести только что изученный вариант, комендант форта никогда не замечал ловушек противника. Антуана, как озорного мальчишку, всё это забавляло: он позволял полковнику углубиться в его комбинации, а затем оглушал смертельной атакой. Однажды его жестокость дошла до того, что он нанёс свой контрудар всего за ход до решающей атаки полковника. А ведь тот уже ликовал. Привычным движением он запустил руку в усы, готовясь праздновать победу, но тут продвижение маленькой пешки на другом конце доски буквально смело все его надежды.

Согласно теориям дебютов, ещё не забытым Антуаном, полковник должен был уже вызубрить, один за другим, все существующие варианты королевского гамбита, научиться разыгрывать сложные комбинации ферзевого гамбита. И в самом деле, полковник начал с хода ферзевой пешки.

— Нет новостей?

Антуан не мог избавиться от мрачных мыслей: его волновала судьба приближающегося самолёта, который пилотировал Марсель. Нервы были напряжены до предела. Отсутствие новостей выводило его из себя. Уж не пересеклись ли пути экипажа с мятежниками, направлявшимися к Порт-Этьену?

Дебют не складывался. На несколько мгновений ему удалось собраться, чтобы обнаружить, что он мог бы вернуться к сицилианской и форсировать выигрыш. Ему вовсе не хотелось долго оставаться в компании своего гостя.

— Ваш друг был асом на последней войне?

— Почему «был»?

— Извините мой французский. Мне казалось, что необходимо использовать прошедшее время, ведь то, о чём я говорил, уже свершилось.

— Ваш французский великолепен. Я хотел бы так же говорить по-испански.

— Вы мне льстите. Впрочем, нельзя одновременно быть хорошим лингвистом и преуспевать в шахматах. И почему это Вы всё время обыгрываете меня? Как только Вы объявились, я постоянно изучаю все дебютные варианты, надеясь обыграть Вас. И ни разу мне это не удалось. Даже сегодня, когда Ваши мысли так далеко, Вы всё равно нашли ответный удар, разрушив мои надежды на победу! Как Вам это удаётся? В чём Ваш секрет?

Антуан рассмеялся, ощутив на себе пристальный, из-под густых бровей, взгляд испанца. Кепи, сдвинутое на макушку, могло бы придать ему задорный вид, если бы не его непреодолимое добродушие, которое не смогли поколебать даже годы, проведённые в этой дыре.

— Если я раскрою Вам свой секрет, то не смогу больше побеждать!

— Однажды вечером Вы уже объясняли мне, что играете в шахматы лишь для того, чтобы проверить состояние своего интеллекта. Но я настолько слаб как противник, что Вы рискуете постепенно разочароваться в своих способностях. Если бы Вы дали мне несколько советов, чтобы усилить мою игру, это было бы полезно и Вам. Играя лишь с посредственным партнером, рискуете заразиться этой самой посредственностью. Победа без риска равносильна триумфу без славы!

— Вы зарыли своё призвание. Именно Вас следовало бы послать в Оверню продавать грузовики!

Широкая улыбка освежила на десяток лет суровое лицо коменданта гарнизона, набранного из бывших каторжников.

— Вы напрасно стараетесь точно воспроизвести выученные Вами партии, а ведь достаточно придерживаться двух простых правил: постоянно развивать пешки и господствовать в центре. Четыре клетки в центре имеют решающее значение для победы в партии. С помощью центральных пешек Вы можете контролировать практически всю доску. Дебют всех партий — это борьба за владение этими четырьмя клетками. К тому же, каждый из Ваших ходов должен заставлять меня отвечать определённым образом. Если хотите, мы можем переиграть одну из партий, чтобы я смог показать, как применить на практике эти правила.

— Вы очень любезны, но давайте попробуем это в другой раз. Вам ведь завтра рано вставать, нужно исследовать район Эль-Хайла в направлении Жайры.

Они переглядываются. Испанец, немного смущённый, крутит усы. Встаёт, расправляет гимнастерку, сердечно прощается и спокойно удаляется.

Ночь мгновенно поглощает форт, дуар, его самого. Стремительнее, чем предыдущие. Медная, сотканная из ржавчины и суеты, пропахшая невыносимым жаром, исходящим от камней, добела раскалённых в течение дня. Вдали, на юго-западе, медленно разгораются горы, переходя от ярко-красного к оранжевому, подобно раскалённому железу, которое кузнец готовится остудить. Занавес сумерек расширяется, раскрывая магию необъятного неба. Вспыхивают тысячи новых созвездий. Чуть не касаясь горизонта, Южный Крест указывает путь к легендам, мифам, утраченному пути.

Тем временем песочный вихрь усиливается. Играет с пламенем костров во дворах дуара, обрушиваясь на них, вытягивая их пламя в длинные языки, резко бросая их на землю, рассеивая раскалённые угольки мельчайшими частицами, полосуя ночь мириадами звёздных пылинок. Ночь душна, как и предыдущие. Сон упрямо не даётся Антуану. Он пытается закрыть глаза и поскорее заснуть. Ведь завтра ему надо проснуться свежим и готовым отправиться на поиски исчезнувшего самолёта.

Сквозь полумрак комнаты пробиваются пучки воспоминаний.

Холодный дождь загасил огни Тулузы. Колокол собора Сен-Сернен отбивает уходящее время. На камни мостовых обрушивается потоп, судорожно сливаясь с водами канала Миди. Дверь гостиницы Гран-Балкон поддаётся с трудом. В холл врывается Марсель, с его кожаного плаща стекают воды потопа, который преследовал его от Пиренеев. Он ликует: на этот раз ему удалось победить разгул стихии. Он не успел ещё бросить свою сумку, как Анри спросил:

— Завтра твоя очередь работать?

— Нет, кажется, Видаля.

— Отлично. Не заскочить ли нам в «Гапачао»?

— Дай мне сначала принять душ.

— Теплой воды уже нет. Поверь, крепкий запах покорителя туч весьма впечатляет тулузских дам.

— Невоспитанные повесы! — взрывается 120-килограммовая хозяйка заведения, чьи груди рвутся на свободу из откровенного декольте её слишком зауженного в талии платья. — Месье Марсель, в Вашей комнате есть теплая вода. Всё, как всегда, приготовлено для воспитанных людей, впрочем, не всё к ним относится. Месье Марсель, Вам лучше пойти отдохнуть после такого трудного дня. И не слушайте этих бездельников, они думают лишь о безобразиях.

Жан наклоняется к Антуану и шепчет ему на ухо:

— Уверен, она неравнодушна к нему.

— Шутишь!

В этот раз они вернулись к четырём утра навеселе: в их кабриолете было несколько тулузанок, не очень пристойных и скорее раздетых, чем одетых.

Внезапно Антуан просыпается. Духота по-прежнему удушающая. Он бредёт к душу — помятому тазу, с трудом сохраняющему равновесие на крыше. Дергает за верёвку из козьей шерсти, подставляет лицо тепловатой воде, напоминающей ему о том, что он уже не в Тулузе. Возвращается и вытягивается на тростниковой циновке, служащей ему постелью, безуспешно ловит сон.

Куда они запропастились? Что с ними? В какой зоне их искать? За штурвалом был Марсель. Ему следовало повернуть на восток после Буждура и взять курс на Бир Анзаран.

Заснуть, надо заснуть.

— Патрон! Пора вставать.

Старый сахрави легонько трясёт его за плечо.

— Там тебя ждёт хороший чай, его принёс мозабит, мусульманин. Он сказал, что ты сумеешь, наверное, направить своего орла точно по следам своего брата.

— Больше ничего не сказал?

— Сказал, что Аллах не оставит тебя.

— И ничего больше?

— Сказал, что тебе стоило бы обратить взор к Себет Агзумалю в предгорьях Эль-Фула. Руми Песнель уже подготовил самолёт.

Сахрави подаёт ему кипящую бурду. Постепенно уходит ночь с её кошмарами. Мрачные тени, выступавшие из сумерек, уже не кажутся зловещими. Звёзды покидают небосвод. На востоке прорезалась голубая полоска.

Преклонив колени и обратив лицо к востоку, сахрави бормочет свою первую молитву, предварительно совершив омовение влажным песком. Он молится, то раскрывая небу свои длани, как бы делая приношение, то опустив глаза долу, то замерев, надолго распростершись на земле. Затем, подобрав полы своего бурнуса, смотрит на северо-восток, как будто тщится разглядеть за всполохами приближающегося рассвета неведомые знаки, способные привести к обломкам потерянного самолёта. Глухой шум боевого барабана туарегов разрывает тишину. Ему вкрадчиво вторит арабская флейта. Завыла собака, разбудив верблюда, который принимается жалостливо кричать. Резко, подобно африканской борзой, учуявшей ещё свежий след газели, сахрави поднимается и направляется к ангару станции воздушной почты, который постепенно выступает из тени уходящей ночи.

Из ангара уже вывели Laté.

Вокруг самолёта суетился Песнель, светловолосый гигант с неизменно багровой кожей, бывший механик торгового флота, которого жизненные обстоятельства занесли в Порт-Джуби. Небрежный, промасленный комбинезон не в силах скрыть его дородность, перед которой оказались бессильными самые жестокие испытания Сахарой, он окончательно свыкся с тёмно-коричневым платком — шешем, который дополнил парой шофёрских очков — память об автогонках, которые ему якобы доводилось выигрывать в той, другой жизни.

Умение придать себе грозный вид он унаследовал от своей бабушки, жившей в одиночестве где-то в болотах Сьювиля, в деревушке, затерявшейся в нормандских туманах Котантена. Вид этот создал ему твёрдую репутацию знахаря-марабу, а немного ворчливая доброжелательность делала похожим на добродушный вулкан. Многие прибегали к его талантам механика — мастера на все руки, сломался ли генератор, отказывалась ли сразу заводиться машина коменданта форта. И, наконец, все ценили его талант чудотворца.

Ангары, которые обслуживал этот викинг, явившийся из глубин адовых, никогда не закрывались. Впрочем, кто бы осмелился поживиться здесь! Страх вызвать гнев большого белого марабу был сильнее.

— Что нового?

— Депеша из Монтодрана. Им ничего не известно. Они сообщают, что сегодня утром из Тулузы вылетел самолёт со спасателями. Похоже на то, что Марсель попал в большую переделку. Они запрещают Вам вылетать одному. Следует дождаться вспомогательного экипажа, вместе отправитесь искать Марселя.

— Вы подготовили мне Laté AFAT?

— Всю ночь провозился. Швейцарское старье! Полетите со стариком?

— Да.

— Отлично. Старая сахарская лиса учует их следы раньше, чем они появятся. В какой стороне будете искать?

— Мозабит говорил о Себет Агзумале. Полковник предложил искать в Эль-Хайле. Поди разберись!

— Прислушайтесь к мозабиту. У этого парня уши повсюду. Впрочем, к мнению полковника тоже надо отнестись серьёзно. Вчера вечером он приходил вовсе не для того, чтобы лишний раз проиграть Вам, на самом деле, он хотел посекретничать с Вами. Чувствует себя обязанным после того, как Вы разыскали их пилота. В любом случае, обе информации вовсе не противоречат друг другу. Ведь Себет Агзумаль расположен в сотне километров на юг от Эль-Хайлы. Посмотрите там, но не забывайте об Асси Эль-Эккере, там есть источник. Ваши баки полны. Два запасных бака, финики, двести литров воды, всё для автономного полёта больше двух тысяч километров. Продержитесь, не голодая, шесть дней.

Гигант делает широкий жест.

— Фисса, Региба, сын Региба. Баран ждёт тебя, отпразднуем успех.

— Слова французского марабу ласкают слух, но лишь всемилостивый Аллах изрекает истину.

Песочный ветер, вроде бы стихший к концу ночи, вновь принимается заигрывать с дюнами, вырывая кустарники из твердого песка, по которому пробегали тропы. Мачта с ветроупорной лампой, установленная в нескольких сотнях метров и едва видимая сквозь тёмные небесные покрова, служила маяком.

Песнель берётся за большой деревянный винт. Подняв палец, Антуан подает ему знак. Раз, два. Рёв мотора перекрывает гул моря. Мотор нехотя набирает обороты, хрупкая машина начинает медленно продвигаться, вздрагивая от тряски. Но вот более сильный толчок перекрывает все остальные. Песнель занимает место сбоку, упирается широко расставленными ногами и принимается подталкивать сбоку фюзеляж, чтобы сориентировать самолёт навстречу ветру. Мотор стреляет очередями. Снопы сверкающих искр вылетают из сопла и освещают своими сверкающими параболами окружающую предрассветную мглу. Кажется, что распахнулись врата ада, дабы выплюнуть боевого коня. Самолёт дрожит, встаёт на дыбы, весь вибрирует. Перебои при включении мотора на полный газ сотрясают все переборки железного коня. Чудовищные, словно под натиском торнадо, сотрясения мотора заставляют дрожать щитки-закрылки.

Птица фыркает последний раз, задирает клюв. Расправив крылья, плавно скользит по земле, её движения всё более свободны, наконец, она выпрямляется, чтобы удобней было погрузиться в безмерное пространство курсом на красную планету.

Вскоре Тарфайя превращается в небольшое нагромождение кубиков, граница города обозначена тонкой линией зелени. Антуан быстро покидает бесплодную землю, на которой несколько умирающих пальм стараются спастись от прилива песков, а те душат их из года в год. Жалкая картина, типичная для многих сахарских оазисов, пожираемых дюнами.

Разрушенная ограда бывшего дуара, покинутого после прибытия испанцев, проплывает под его крыльями. Белое пятно могилы марабу, стерегущего эти места, исчезает в свою очередь. Самолёт вот-вот растворится в воздухе. Возврата нет, за ним торчит конусообразный холм, на вершине которого веками буйствуют пески. Он наполняет воздухом свои легкие.

В бледных красках рассвета особенно ослепительна белизна неподвижных пейзажей, их прорезают скалистые коридоры, бегущие вслед за его машиной, они напоминают ему снежные пейзажи Юры. Впрочем, сегодня под ним не страна зелёных долин, а обширная территория, по которой медленно передвигаются караваны кочевников. Отсюда, с неба, песчаные или земляные дороги образуют единую сетку, схожую с общей судьбой всех людей, живут ли они на плодородных или бесплодных землях. Песочные пейзажи в чем-то схожи с заснеженными пространствами.

День приходит как-то сразу. Хозяин сахарских безлюдий выскакивает одним прыжком из оставленного когда-то открытым слухового окна каменной крепости, которая загромождает горизонт, а затем занимает своё законное место в зените и уже оттуда сокрушает всё вокруг. Большие молочные полосы, пронизывающие голубой экран неба, предвещают тропическую жару, истребляющую всё живое. От перегретой земли поднимаются огненные языки пыли. Песчаный туман расползается, закрывая горизонт, но оставляя всё же почти видимым плоский курган правильной формы. За ним открывается почти цилиндрическая громадина вулканической породы, окружённая синими пилястрами, напоминающими водостоки и башни на ажурных гребнях.

Но вот вступают в свои права дюны. Солнечные лучи выжигают в позолоченном песке гигантские полосы теней. Но стоит Антуану приблизиться к ним, как они тают. Розоватые облака аккуратно покоятся на поверхности земли, образуя архипелаг светлых полукругов с их элегантными линиями, которые переходят с гребня на гребень, поддерживая друг друга, создавая непреодолимый барьер. Тени, обрамляющие гребни, отступают, тают с каждой минутой, по мере быстрого восхождения солнца к зениту. Под крылом самолёта неспокойные массивы сахарской пустыни с её обширными и высокими дюнами, они настолько тесно переплетаются, что нет никакой возможности выбрать какой-нибудь ориентир, обнаружить след, в конце концов, выбраться оттуда. Но постепенно эти массивы растворяются, дробятся, смешиваясь с осколками горных пород на скалистом берегу, на чьи бухточки наступают дюны, наполняющие широкую долину белым песком. За барашками песчаных волн следуют мрачная симфония чёрных скал, монотонные языки усеянных камнями оврагов, холмов, провалившихся в немыслимые глубины, откуда выступают отроги в базальтовой оправе. Иногда дно оврагов живописно раскрашено зелёными пятнами малорослых оливковых дичков. Из щелей в скалах пробиваются пожелтевшие тщедушные пучки травы. Громадное скалистое плато незаметно поднимается, проходя по линии песков на южном горизонте, выплескиваясь прибоем у подножия высоких прибрежных скал, своего рода каменных островов, потерянных в океане каменных развалин.

В бесконечную даль простирается хамада — высокое скалистое плато в пустыне, мир минералов, который беспрепятственно добирается чередой осыпей до ближних предгорий. Голубоватые стопы его грандиозного купола купаются в море белых песков. Сотня километров безводной пустыни, замкнутое обширное и безлюдное пространство, унылое чередование сумрачных горных гряд, по склонам которых сбегают невидимыми тропами потоки тончайшего песка, добираясь до чёрного галечника пляжей, где ежесекундно меняющее под солнцем свой облик озеро кажется Антуану дрожащим миражом, который убегает от него вдаль, пока не превращается в одно сверкающее покрывало. Иллюзорные воды посылают ему деформированный образ отвесной скалы, плавающей над землёй, её верхушка вздымается всё выше к геенне огненной, из зияющих расщелин которой вырывается белый дым.

Жаркий саван обволакивает землю. Открывается отвесный и неровный склон песчаного плато, типичного для Северной Сахары, во многих местах оно опрокидывается в бесчисленные провалы, поверхность его расписана множеством неизгладимых трещин, ведущих до самых вершин. Своего рода каменные башни прикрывают верхнюю часть его стен, а его навевающее тоску подножье представляет собой нагромождение камней. Там же жгучее полуденное золото подчеркивает строгие очертания сине-зеленоватых зарослей древовидного калотрописа, перекрывающих трещины, хранящих память о музыке подземных вод. Между плато и каменистой сахарской пустыней тянулось вади — русло пересыхающей реки, незаметное под овалами небольших дюн и извивающееся подобно гигантской змее, свернувшейся в клубок у входа в залив. В глубине ущелий неприметные кустарники маркубы, местных злаков и шира из розмариновых.

— Жайра! — кричит ему сахрави.

Антуан отбрасывает рычаг управления двигателем, маневрирует педалью ножного управления и рычагом руля глубины, стараясь подойти к руслу с юго-запада. Аппарат описывает широкую петлю и одновременно быстро поднимается больше, чем на три тысячи футов. Осторожность заставляла его совершить первый круг над мрачным пространством выжженного русла реки.

— Возвращайся, руми, пройди пониже в сторону восхода. С нами Аллах.

...Глаза Антуана воспалились от усталости, он не различает буквально ничего из того, что неожиданно возбудило интерес его проводника.

Самолёт спускается до двух тысяч футов, до тысячи, до пятисот, почти до двадцати над вершиной плато, затем пикирует через узкий каньон к руслу реки, солнце остаётся за ним, то есть светит в глаза стрелкам, которые могли бы спрятаться за некоторыми скалами или складками местности. Выход из каньона открывается на необычную опушку каменного леса, где шпили скал отражаются в цепочке гельтов — водоемов в скалах, окружённых тростником. У подножия ледника, примыкающего к гряде скал, темнеет какая-то масса. Подобно игрушке, заброшенной капризным ребёнком, на земле дымится остов самолёта. По обеим сторонам израненного корпуса печально смотрятся на песке фрагменты разорванных крыльев альбатроса. Самолёт как будто ждал, что хозяин вернётся и оживит его.

Наступает момент посадки. Антуан поворачивает к западу, возвращается на юго-восток, проходит в каком-то десятке метров над руслом реки.

— Подальше к югу. Позади карликовых акаций почва надёжней.

Жёсткий контакт с землёй. Самолёт катится, его трясёт, ещё один подскок и, наконец, он останавливается, задрав нос к небу. Немного грубовато для посадки, но, как говорится, «any landing is a good landing» — «любая посадка — хорошая посадка!»

Есть что вспомнить!

Они выпрыгивают из самолёта и быстро направляются к раненому Laté.

Безлюдно. Тишина. Тишина, холодящая кровь. Тишина, которую бессилен нарушить шорох песка, струящегося по склонам дюн.

Самолёт лежит на боку, опираясь на мотор. Его шасси повреждено, состояние хвостового оперения, разбитые в клочья крылья — всё свидетельствует о том, что аппарату крепко досталось в момент вынужденной посадки, следствие, по всей видимости, какой-то технической неисправности.

Но почему же фюзеляж обуглен? Загорелся при ударе о землю? Почему экипаж покинул самолёт? Куда исчезли почтовые мешки? Что же произошло?

На каменистой почве не различить следов. Перед ним тянутся разорванные вершины. Ещё дальше на юго-запад возникает подобный кинжалу пик, острое каменное лезвие, вокруг него нимбом жаркий луч света, пламенеющий над фиолетовой и сиреневой землёй. Им подаёт знак пламя скал, застывшее на бегу к победе над невозможным. Вершины л’Асси и Эккер не видны, лишь несколько стрел, затуманенных упрямым ветром песков.

Где они?

Антуан поднимается вверх по руслу, тщательно обследуя всю местность вокруг фюзеляжа Laté. В это же время старый сахрави исчезает за небольшими земляными холмами, которые выделяются на ровной поверхности, похожей на грязный пляж из камней и песка, по которому проще передвигаться. Между валунами из голубого песчаника торчат редкие пучки маркубы.

— Направо следы: десятка два верблюдов паслись здесь вчера.

В ста метрах от них, спрятавшись за складкой местности, видны почти высохшие талии, чьи низкие ножки заметно посечены.

— Взгляни на этот пучок шерсти, он толстый и плотный. Это шерсть верблюдов туарегов из Хайды. Стебли скорее раздроблены, чем срезаны. Это тоже признак этих верблюдов.

— Чьи верблюды?

— Людей из племён Таиток, Кель Рела и Аит Лохан.

— У них была поклажа?

— Очень мало. Мужчины шли воевать.

Последнее слово за помётом.

— Животные не пили два или три дня. Сейчас они уже далеко.

Солнце на три четверти горизонта освещает маленькую впадину, обнаруживая то, что могло бы остаться незамеченным.

— Что это за маленький белый пучок?

На одной из колючек высокого стебля талии, растущей немного в стороне, несколько волосков ивуарского пуха.

Старик берёт волоски, нюхает, подносит ко рту, несколько мгновений жуёт.

— Здесь был и большой белый мегари — боевой верблюд. Только Бу Хреирба, горбатый вождь племени Кель Рела, берёт с собой белого мегари, когда отправляется на войну. Именно в Себет Агзумале находятся пастбища людей из Кель Рела. Место это проклято. Там живут злые духи — дженуны. Посмотрю, что там, на дюнах.

Небольшие дюны, казалось, подпирали одна другую на окраине высохшего русла, образуя вместе с окружающими песками и камнями границу в виде золотистых подковок. Ветер и жара объединились, чтобы срывать с вершин тонкие золотые кометы, которые неумолимое солнце освещало по-разному, в зависимости от своего положения над горизонтом. Еле заметные признаки говорили о том, что ещё вчера гармонию песчаного потока основательно нарушил бег копыт.

— Ветер не стёр следы. Они пошли к Агзумалю.

У пространства перед самолётом лёгкий наклон к середине русла.

— Мы приземлились под холмом, если удастся подтащить Laté к его вершине, сможем использовать склон, чтобы взлететь.

И вот они принимаются приводить в порядок импровизированную взлётную полосу, очищать её от каменных глыб, которые могли бы перекрыть им путь, опрокинуть самолёт. Антуана встревожила длинная борозда. Самолёту придётся преодолеть её прыжком, затем взлететь.

Сахрави убирает два больших камня перед колёсами, которые удерживают самолёт, потом и сам забирается в него. Антуан запускает мотор. Была ни была!

Самолёт катится. Постепенно набирает скорость. Преодолевает небольшой склон. Приближается борозда. Прыжок! Кажется, им повезло. Но неожиданно перед Антуаном возникают очертания рукава высохшего русла, который он не заметил раньше. Самолёт упирается, колёса, перескочив с твёрдого грунта, наполовину вязнут в мягком песке. Всё! Приходится браться за лопаты, копать, отбрасывать песок, подкладывать железные листы под колёса. Придётся перезапустить мотор, вернуться назад и, наконец, снова стартовать.

Самолёт старается вырваться из объятий земли, дрожит от натуги и, наконец, вырывается на свободу. Ещё несколько рывков, ещё одно усилие — и аппарат отрывается от земли. Очевидно, у машины не было никакого желания погибнуть посреди Сахары. Вираж на левое крыло позволяет, хотя и с трудом, преодолеть, верхушку песчаного плато. Они снова в воздухе!

Антуан выбирает ориентиром торчащий далеко перед ним циклопических размеров конус, который опирается на нагромождение скал и обломков горных пород, чьи фонолитовые колонны тянутся к небу, подобно трубам органа. Под ними тянется вытоптанный ковёр из колючего кустарника — допотопного свидетеля жизни, которая вроде бы существовала, а вроде бы и нет. Остатки русла петляют посреди плотной мозаики травяных зарослей, над которыми время от времени возникают круглые и крепкие талии.

Теперь поверхность состоит из почерневшего щебня, спрессованного с красным песком, который солнце превратило в тысячи сверкающих осколков. Бесконечная долина наполнена блеском крошечных железистых самородков, которыми буквально нашпигованы небольшие булыжники, покрывающие почву.

Продолжая полёт всего лишь в полусотне метров от земли, Антуан должен удвоить внимание, тем более, что его глаза, ослеплённые солнцем, не различают уже ничего, что могло бы послужить ориентиром. Он ничего не видит. Ему даже кажется, что эти просторы никогда не были осквернены присутствием человека.

— Ну вот, руми, они прошли там.

— Что ты ещё разглядел?

— Посмотри туда, видишь там крутится небольшой осиный рой. У человека болел живот, вот и оставил он там часть самого себя. Для ос это лакомство. Возможно, этот человек пил воду, которая ему не нравится. Руми не любят воду Агзумаля.

Громадная пустыня постепенно сменяется грядой старых гор, там снова возникает что-то вроде растительности в виде нескольких пронзительно зелёных пятен жиржира и худосочных этель. Пятна фиолетового мергеля нарушают окружающее их светло-тёмное пространство. Пейзаж дополняется громадными блоками с нависающими карнизами, напоминающими обрушившиеся дольмены, то одиночные, то образующие вместе настоящие пирамиды.

Гигантские серые веретёна заслоняют небо, затем сваливаются к розовым дюнам, образуя зигзагообразный склон. Вырисовывается высокая масса песка сложной формы, которая уступает место известковым стенам, изъеденным коррозией, отдельные куски их обрушиваются то с одной, то с другой стороны тальвега, а затем уже снова встречаются в узкой расселине, заросшей дринном — местными злаковыми. Несколько куп местной акации — таматов, кусты других злаковых — азели, зеленоватого калотрописа раскрашивают холмы, над которыми они пролетают. Хаос скал самых разных форм, погруженных в океан обломков горных пород, образует некий странный пейзаж.

Сверкая под солнцем, обволакивая песчаную равнину своим белоснежным покровом, белая плёнка солевых отложений, вышедших из чрева земли, образует концентрические фиолетовые и зелёные кольца. Её изрезанные вздувшиеся края образуют ряды своего рода волнорезов, защищающих исчезнувшую несколько тысячелетий назад лагуну. Самолёт набирает высоту, легко проходит гребень из острых зубцов скал и обнаруживает на другой стороне склона чудесную картину природы, ставшей неожиданно щедрой.

Глубокая впадина прорезает высокие отвесные тёмно-коричневые скалы с тремя или четырьмя выступами. Миниатюрные пучки олеандров, немногочисленные заросли тростника на песчаных отмелях, которые тянутся вдоль ущелья, выдают присутствие воды. Следы говорили о том, что утром здесь прошли горные муфлоны и газели, спустившиеся на водопой после ночи, проведённой на горных пастбищах. Немного воды дремлет в глубине голубой базальтовой впадины. Порождённое водой чудо — зелёное пространство из финиковых пальм, гранатовых и фиговых деревьев — неожиданно открывается за массивом громадной дюны.

Антуан делает первый заход над оазисом, стараясь держаться вне досягаемости возможных выстрелов из мушкетонов. Вдоль линии высохшего русла тянутся три десятка коричневых палаток кочевников, собранных из кусков материи из верблюжьей шерсти, их поддерживают тотемные столбы, вокруг которых разбросаны тростниковые циновки тонкой выделки.

Самолёт плавно разворачивается, будто возвращаясь в исходную точку, затем снова следует вдоль русла высохшей реки, постепенно снижает скорость и садится на песчаник, отполированный веками, в нескольких сотнях метров от ближайших палаток. Руль высоты на себя, вновь запускает мотор, блокируя одно из колёс, самолёт разворачивается носом по ветру. Глушит мотор. И снова на него обрушивается бесконечная тишина пустыни.

Его спутник выпрыгивает первым, Антуан за ним. В своей тяжёлой кожаной куртке, в шлеме, с очками на шее, он похож скорее на гигантского жука скарабея, чем на сына человечьего.

Верблюд и несколько горбатеньких верблюдиц вокруг него мирно пасутся, поедая чертополох и листья молочая. Время от времени прорывается скрип колеса — колодца с бурдюком из кожи. Где-то вдалеке туарегский барабан извлекает из своего козьего чрева гулкие звуки. Ветви карликовых акаций, искалеченные мощными челюстями верблюдов, довершают эту тоскливую картину. Перед Антуаном открывается сама вечность.

От одной из палаток отделяется длинный синий силуэт, за ним другой, третий. Три высоких туарега идут без спешки, с достоинством. Антуан приближается к ним, протягивает руку ладонью вверх. Самый высокий из туарегов отвечает ему тем же. Их ладони едва соприкасаются. Трижды они повторяют это приветствие. Ладонь пустынника удивительно розовая и мягкая. Он прикладывает руку к груди.

— Сердечно приветствую.

— Сердечно приветствую, — отвечает Антуан.

Широким жестом туарег приглашает его следовать за ними. Они проходят между палатками, пологи которых покоятся на деревянных подпорках, затем выходят на широкую площадку, манящую путника в тень пальм. Здесь привлекает внимание своей богатой цветовой гаммой — тёмный, коричневый, серый — палатка, пожалуй, более шикарная, чем остальные. По бокам её укрывают шерстяные одеяла. Тяжёлые и плотные ковры устилают пол. Длинная белая вуаль делит палатку пополам. Несколько сундуков составляют её меблировку и украшение. Полтора десятка туарегов, сидящих по-турецки, располагаются вокруг центрального ковра. Синий тюрбан, из-под которого спускается вуаль того же цвета, приоткрывает лишь глаза.

На широкой подушке из чистой шерсти восседает, поджав ноги, старец весь в белом, лицо его открыто, светло-голубые глаза устремлены куда-то вдаль, словно он пытался представить себе всю необъятность мира, который он уже не мог видеть. Невидящим, но преисполненным мудрости оком, он уставился на Антуана.

— Эль Аинин, — шепчет ему на ухо драгоценный компаньон, — «источник наших глаз».

Не входя в палатку, Антуан снимает свои тяжёлые башмаки, это заняло некоторое время и, по всей видимости, вызвало весёлое оживление у туарегов, их глаза хитро заблестели.

Ещё минуту, возможно, две Антуан стоял неподвижно. По знаку слепца из-за тканевой перегородки возник негритёнок с подушкой в руках. Теперь Антуан может тоже сесть.

Вблизи палатки полыхает костер, его светлый круг обнаруживает убогость места. Хрупкие пучки злаков, собранные то здесь, то там, потрескивают в огне, который поднимается высоко в перегретый воздух, поджигая быстро несколько кусков угля, на которых стоял изрядно закопчённый чайник.

Один из кочевников встаёт, берёт чайник с заваркой, бросает в него целую пригоршню чайного листа, обваривает его кипятком, сливает первую воду, снова наполняет заварной чайник, затем извлекает из джутового мешочка кусок рыжеватого сахара. С помощью медного молотка он раскалывает его на несколько кусочков, наполняет ими вторую чайницу. Он переливает кипяток во вторую чайницу, не спеша, осторожно, ждёт, когда последний кусок растворится, после чего снова переливает драгоценную жидкость в первую чайницу.

Сидевший слева от старца невысокий туарег, чья рахитичная спина напоминала ствол старого оливкового дерева, изломанного бурями гнева и войны, прерывает молчание:

— Ну, не безумие ли это — явиться сюда для разговора с мудрейшим?

Антуан отвечает ему на своем немного хромающем арабском:

— Я пришёл к тебе с миром, с просьбой принять меня. Разве неприкосновенность, дарованная Богом и его Пророком, не касается верующих[1].

— Ты знаком с Кораном, значит ты должен знать, что долг верующих захватывать тех, кто поклоняется нескольким богам, устраивать на них засады и убивать их[2].

И воин продолжает:

— Итак, ты руми, который знает наш язык и читает Коран.

Но слепой прерывает его монолог. Своим чинным, чеканным голосом, в котором грусть смешана с благоговейностью, он говорит:

— Если ты читаешь Коран, почему ешь салат, подобно козам? Ты слышал строфы, но услышал ли их? Не подобен ли ты неверующим, которые говорят: «Да, мы слышали! Но это все истории, рассказанные Древними»[3].

— Но ведь и баран ест иногда салат. Это ведь не помешало нашему Святому Аврааму принести его в жертву.

— Ты на самом деле так хорошо знаешь Коран, что у тебя хватает дерзости отвечать мне?

— Не так хорошо. В отличие от тебя, у меня нет больших мусульманских знаний[4].

Старец грустно улыбнулся. И продолжил почти меланхолично:

— Аллах пожелал, чтобы мои глаза сомкнулись и позволили мне сосредоточить свою мысль исключительно на послушании предписаниям Корана. Про тебя говорят, что ты долго пишешь по вечерам, когда там нет твоих птиц, пишешь при свете лампы, в котором сгорают сотни насекомых. Говорят ещё, что то, о чём ты пишешь, прекрасно.

— Как ты об этом узнал?

— Ветер пустыни разносит далеко тень людей. Образ человека может быть искажён, вытянут, стать безумным от порывов горячего воздуха, идущих от песка. Но собственная тень всегда принадлежит человеку. Причём в любой час дня. В любой момент своей жизни человек несёт в себе свои богатства.

— Но ночь стирает тень человека.

— Да, лишь ночь стирает тень людей.

— Почему верующий опечалил землю, разрушив тень мудреца из Таманрассе? Почему он убил человека, который никогда не убивал, никогда не свирепствовал на земле[5]?

Бронзовые отсветы играют на синих вуалях воинов, сидящих у очага. Обширные складки одежд, падающие на их плечи, обнажают худые мускулистые руки. Через дыру под мышками проступают железные торсы с выступающими рёбрами. А вот лиц не видно вовсе. Через маленькую щелку вуалей светятся лишь глаза.

С кажущимся безразличием старец воздвигает небольшую пирамиду из камней, кучка которых громоздится рядом с ним. Хранит молчание. Наконец добавляет самый ничтожный камешек на вершину сооружения.

— Не поклоняйся двум богам. Бог един[6]. Те, кто говорят: «Бог», — думая на самом деле об одном из трех, нечестивцы. Если они не отказываются от своих слов, неверных ждёт страшное наказание[7].

Отшельник из Таманрассе предал Коран, хотя и говорил, что читал его. Он поклонялся трём богам. Он говорил, что соблюдал Заповеди, а сам пил вино, а ведь сказано, что вино — отвратительная вещь, исчадие Дьявола[8]. Божья кара обрушилась на него. Если бы люди, верные Священному Писанию, были бы настоящими богобоязненными верующими, их проступки были бы прощены и они попали бы в райские кущи[9].

Сказано, что верующий должен бороться с неверными, пока отступники не будут наказаны. Пока абсолютной не будет верность Богу[10]. Твой отшельник хотел сбить верующих с пути истинного. Он не был нашим другом. Нужно было покарать его[11].

Наступила тишина. Но вот старец изрекает:

— Господь вложил в сердца тех, кто следует за Иисусом, сыном Марии, добродушие и сочувствие, но они предпочли монашескую жизнь, которая вовсе не была предписана. Они не соблюдали Евангелие, которое Творец дал им[12]. Аллах пожелал, чтобы руми из Таманрассе был наказан. Наш Пророк явился вам, чтобы объяснить вам большую часть Книги, которую вы скрывали. Но вы забыли и часть того, что было вам дано.

Перед Антуаном поставили маленькую чашку чая, но он, казалось, даже не заметил этого.

— Мы, христиане, вовсе не поклоняемся нескольким богам, как ты сказал, а единому богу, который, подобно воде, может принять три формы, оставаясь единым. Вода может быть тройственной, оставаясь единой, вода может быть в жидком, газообразном и твёрдом состоянии, но она всё равно едина. И мне кажется несправедливым обвинять нас в многобожии.

Но ведь ты хорошо знаешь Священное писание, так просвети меня, скажи мне, кто такой Иисус.

Старый марабу уже собрался было взять другой камешек. Но вдруг останавливается. Крик верблюда нарушает тишину.

— Иисус, сын Марии, был Пророком Бога. Вслед за остальными Пророками он был послан, чтобы закрепить то, что было до него. Ему было дано Евангелие, так там есть Наставление и Свет, чтобы подтвердить то, что до него представляла собой Тора: Наставление и Свет для тех, кто боится Бога?[13]. Иисус — это предзнаменование Бога[14]. Он явился, чтобы оповестить о важном событии, о Пророке, который придёт после него и имя его будет Мохаммед[15].

Иисус был свидетелем до тех пор, пока оставался среди людей, затем Бог призвал его к Себе, согласно одной непередаваемой Мистерии[16]. В Книге записано, что Иисус, сын Марии, Пророк Бога, не был убит, они его вовсе не распяли, просто Бог призвал его к Себе[17].

— Но тогда скажи мне, чьим же сыном был Иисус, ведь его мать Мария осталась невинной? — спросил Антуан.

— Ты прав. Ни один человек, никто из смертных не прикоснулся к Марии[18]. Бог послал ему своего Духа, он вдохнул в него разум[19]. И Бог наказывает тех, кто оскорбляет Марию, кто чудовищно клевещет на неё[20], — ответил мудрец.

— Человек — сын человека. Книга говорит, что Иисус — сын Божьего Духа, следовательно, Иисус не человек, поскольку он не сын человека. Итак, кто же Иисус?

— Тебе не удастся заставить меня оскорбить Бога. Смертным не дано понять Бога, ты же не можешь разрушить землю или достичь горных вершин[21]. Иисус не Бог. Иисус никогда не призывал людей воспринимать его мать и его самого за двух божеств, стоящих ниже Бога![22] А те, кто говорит, что Бог — Мессия, сын Марии, совершают святотатство, ибо Мессия сказал: «О, сын Израилев! Поклоняйся Богу — моему Господину и Вашему Господину»[23].

— Но кто же в таком случае Иисус, если он ни Бог, ни человек? — настаивает Антуан.

Воспользовавшись молчанием хозяина, которого никто не осмеливается побеспокоить, Антуан продолжает:

— Пророк был сыном Абд Аллаха, сына бану Хашим из племени Кюраих. Его мать звали Амина. Магомет, пророк, который указал людям на Коран, родился от человека и женщины.

— Ты прав. И он провозгласил Ислам как совершенную религию[24].

— Значит, религия, данная Иисусом, не совершенная?

— Именно Магомет открыл для нас совершенную религию, — настаивал старый мудрец.

— Но почему Бог, позволивший Иисусу создать землю, птицу небесную, разрешивший Иисусу исцелить немого и больного лепрой, оживить мертвых, как это написано в Священном Писании[25], не сумел сделать так, чтобы Его Дух был способен провозгласить совершенную религию, пришлось ведь исправлять то, о чём говорил Иисус, доверив эту работу сыну человечьему, который сам произошёл от человека?

Почему же ты упрекаешь нас в том, что мы захотели следовать за Словом сына Духа, — продолжил Антуан. — И не очень верить словам человека, рождённого из капли спермы человека, в свою очередь рождённого каплей спермы другого человека, и так из века в век, как об этом сказано в Книге? Кому верить? За кем следовать? За сыном человечьим или за сыном Духа?

Небо на мгновение вспыхивает, окрашивая в фиолетовый вершины дюн, которые сжимают маленький оазис. Сумрак вступает в свои права, отодвигая тени, заставляя их сблизиться, чтобы затем втиснуть в своё шелковое манто всё живое. Расположившись вокруг палатки, остальные кочевники хранят молчание. Сидя на песке, они важно слушают беседу старого мудреца с руми. Костёр освещает широкими мазками их тёмные силуэты, которые постепенно растворяются в нарождающемся мраке. Языки пламени танцуют вокруг очага, пугая толпы ночных мышей, разбуженных ночью.

— Ты плохо прочёл Священное Писание. Ты пока ещё плохо знаешь наш язык. Но ты идёшь по правильному пути. Приходит ночь. Время молиться. Оставь нас, руми, позже мы поговорим о том, что тебя привело к нам.

Протяжное пение, проникнутое ностальгией, растворяется в потёмках, затем снова нарастает, обволакивая вечер неким таинственным присутствием. Антуан не может унять дрожь. Удастся ли ему отыскать Бога своего детства?

Прогуливаясь, он добрался до моря, в котором уютно себя чувствовали суда, а каравеллы превращались в плоскодонные баржи, здесь возникало искушение найти самый легкий путь и избавить спутников Золотого руна от трудного поиска мудрости, попытаться превратить их в грязных и визгливых свиней. Дорога привела его на берег ухода от мирской жизни, откуда он мог бы уплыть к месту вечного покоя.

Почему такой трудной оказалась для него дорога к Богу? Почему идея Бога ускользала между пальцами, подобно песку дюн, в то время как люди в синем буквально по любому поводу обращались запросто к Нему? Разве можно требовать от скромного камешка, чтобы он отождествлял себя со всей пирамидой? Кому-то нужен был храм, а другие обходились молитвой, но и те, и другие могли воспринимать ночные жалобы, восторг радости и крики боли, собирая их в едином гимне?

Он ничего не выдумывал, просто ему хотелось, чтобы за родом человеческим каждый мог бы разглядеть лик Бога, найти путь, который привёл бы к Нему. Ему хотелось быть не камнем на дороге, которая бездумно тянется под ногами путника, но семенем, брошенным в плодородные земли Бри, приносившие самые богатые хлеба. Удастся ли ему сохранить достаточно чистоты, чтобы, преодолев усталость, дойти до избранного народа, смешаться с ним и взлететь над миражами к белоснежным облакам, которые безостановочно раздували полупрозрачные паруса над палатками.

Протяжный стон ветра, налетевшего с востока, принёс с дуновением свежести отдалённый вой шакала.

Круг замкнулся, воцарилась тишина, сотканная из взаимного уважения, желания не нарушать ход мыслей в то самое мгновение, когда день уступает место ночи.

— Мы удерживаем двух руми. Они явились сюда, чтобы осквернить нашу землю. За это их накажут.

— Один из них мой брат. Он прибыл с миром.

— Что тебе до него?

— Друг это тот, кто откроет тебе дверь в любой час, какова бы ни была твоя печаль. Он берёт твой посох и приглашает к своему костру. Слова излишни, ибо он — это ты, а ты — это он. Бог одинаково озаряет лица друзей и братьев. Я вижу образ такого друга. Я чувствую его отсутствие, как однорукий человек ощущает боль там, где когда-то была потерянная им рука. Эта боль сжигает меня. Она пронзает меня, но я бессилен что-либо сделать, чтобы избавиться от неё, ведь руки больше нет. Сейчас это всего лишь мираж, память о котором пожирает меня день и ночь. Но я не крал твоё. Почему ты хочешь отсечь мою руку?

— Мираж, который тебе чудится, — отражение твоей мысли, это образ воспоминания, которое ты хотел бы пережить заново, но оно исчезло в тумане уходящего времени. Также как любая вещь не может иметь двух образов, ты не можешь прожить две жизни, заставляя проснуться свои воспоминания. Пусть дыхание Аллаха вернёт тебя на страницу, написанную задолго до того, как мать родила тебя, ибо наши глаза следят за тобой с момента твоего появления на земле. Ты учишь наш язык. Ты не относишься с презрением, как большинство людей твоей расы, к нашим обычаям. Твои слова — слова святого. Твой брат свободен.

По его знаку два туарега поднимаются и исчезают. Через несколько минут они возвращаются. С ними Марсель.

— Тонио! Чёрт побери!

Он потерял свою куртку пилота. Его рубашка и брюки — одно сплошное грязное пятно, замаранное жиром и мазутом. На шее ещё болтаются очки, на ногах — знаменитые сапоги, которые он не хотел выбросить, несмотря на град насмешек.

— Тебе пришлось хорошенько оплатить небольшие каникулы в глубине Сахары за счёт нашей Воздушной почты, осталось лишь придумать и рассказать истории, которые приведут в восторг почтовых барышень, подслушивающих твои телефонные разговоры! Но одно мне ясно — ты сохранил свои сапоги!

— А, чёрт, они же украли их у меня, а теперь вот вернули. А Серр здесь? Они разлучили нас. Когда я видел его в последний раз, он был привязан к вьючному верблюду.

Настала очередь говорить человеку племени Кел Рела, сидевшего справа от старого мудреца.

— Сказано: верующий выберет между освобождением и выкупом за своих пленников[26], добрый человек отдаст своё добро и выкупит пленников[27]. Для твоего брата мы выбрали свободу. Второй руми утверждал, что он друг твоего президента. Ты ведь знаешь наш язык и наши обычаи, ты поймёшь, что мы не хотим обидеть твоего президента, недооценив твоего друга. Я дам тебе знать цену, которую следует заплатить, чтобы твой президент возрадовался, увидев своего такого дорогого друга рядом с ним.

— Но этот руми не причинил тебе никакого ущерба! К чему было захватывать его и удерживать в плену?

— Судьбе этого руми было угодно, чтобы он стал другом вашего президента. Ему и действовать по судьбе — заплатить нам выкуп, если он хочет, чтобы мир воцарился между нашими народами.

— Если всё суждено, никому из людей не избежать своей судьбы, никто не может отвечать за действия, которые он не мог не совершить, ибо это — судьба.

— Судьба судьбой, но именно человек должен выбрать цвет чернил, которыми будут написаны слова.

Марсель молчал.

— Возможно, я смогу внести за него выкуп? — снова вступает Антуан.

— Не думаю, что в твоём самолёте найдётся достаточно места, чтобы привезти нам выкуп. Мы уважаем вашего президента, а потому не хотели бы обидеть его, запросив слишком малый выкуп. Ни в коем случае мы не хотим, чтобы ты обвинил нас в неуважении к президенту. Тысяча ружей и тысяча верблюдов, вот, пожалуй, цена, достойная славы твоего президента.

Антуан ошеломлен.

— Но что такое мог рассказать Серр, чтобы выкуп за него стал таким чудовищным?

— Он утверждал, что был другом Гастона Думерга, надеясь, что это произведёт на них впечатление, и мы будем немедленно освобождены!

— Ну и сволочь! Никогда мы не сможем собрать такой выкуп. Никогда в Министерстве по делам туземного населения не согласятся с тем, чтобы столько ружей и верблюдов оказались в руках племени, которое тут же воспользовалось бы ими, чтобы напасть на нас!

— Этот идиот не выдержит в одиночку здесь, в глубине Сахары. Я должен остаться с ним. Чёрт возьми, это меня бесит, здорово бесит, но нужно, чтобы я остался с ним!

— Подумай. Ты рискуешь остаться в плену надолго.

— Как вино в бутылке!

И оба хохочут.

Их смех разрядил напряжение, которое всё время нарастало в палатке. Без видимой причины рассмеялись и все туареги, один за другим. Широкая улыбка озарила лицо старого мудреца, ещё более подчеркнув его полную безмятежность прекрасным мазком человечности. Противный горбатенький воин колеблется несколько мгновений, боясь нарушить всеобщее веселье. В конце концов, он поддаётся и, в свою очередь, начинает смеяться. Негритёнок, испуганный этим непривычным шумом, просовывает голову в палатку и тоже смеётся, чем тут же вызывает гнев у ближайшего к нему туарега. Плётка рассекает воздух и вот-вот обрушится на череп негритёнка, который тут же исчезает.

— Чему смеёмся? — спрашивает Марсель.

— Мы ведь люди, и мы счастливы найти своих братьев, — отвечает ему один из туарегов.

— Тот, кто утверждает, что он друг вашего президента, — объясняет сосед мудреца, — останется нашим пленником до дня, когда за него будет внесён выкуп, о котором я сказал. Что касается твоего друга, если он хочет остаться с нами, мы примем его. С этого момента он мой гость.

В твою честь забили большую верблюдицу. Раздели с нами по-дружески пищу. Завтра с рассветом твоя судьба не изменится.

— Это большая честь разделить пищу с народом пустыни. Но позволь мне отправиться в путь после еды, когда луна осветит ночь. Наши самолёты летают лучше, когда жара не зажигает ещё небо своими огненными шарами.

Прежде чем расстаться на несколько дней, а может на несколько недель, Марсель и Антуан прошлись вместе по дюне, которая высилась над стоянкой кочевников, добрались до самого гребня — невидимого барьера, который исполосовал закат фиолетовыми бороздками. Над стоянкой завис освежительный бриз. Ветер донёс до них старую песню, вырвавшуюся из сердца ближайших каменных колон недалекого плато. Солнце скрылось за гребнями дюн, унося с собой свои огненные языки.

Дьявольский хохот гиены напомнил им об опасности их положения.

— Давай, Тонио, отправляйся. Чем скорее ты будешь в Порт-Джуби, тем быстрее нас освободишь. Я помогу тебе взлететь.

Никогда ещё взлёт не был таким мучительным. Впервые он пожелал, чтобы его самолёт не смог бы вырваться из звериных когтей, впервые он не захотел ощутить дрожь, которая обычно охватывала его птицу, когда колёса отрывались от земли, впервые он не захотел ощутить чудесное опьянение от короткого покачивания свободных крыльев. Но его крылья снова опирались на воздух. Четыреста лошадиных сил мотора уносили его вдаль. Длинный разворот над стоянкой. Взмахом крыльев он ответил на приветствие Марселя.

В течение долгих четырех месяцев Марсель оставался в плену у мавров, и все только потому, что один идиот решил одурачить людей, умевших расшифровывать миражи реальности.

Уже скоро под его крыльями поплыло слегка вогнутое плато, скопление камней и угрюмых утесов, которое постепенно понижалось к западу. На темном фоне горизонта уносились вдаль звёзды, оставляя на линии горизонта лишь мерцающий Южный крест. За его спиной пространство, соединяющее землю с космосом, неожиданно воспламеняется, знаменуя переход от тёмных часов ночи к обжигающим часам дня.

Неясные силуэты пробегали перед его глазами, прозрачные, как призраки, как образ судеб, сложившихся вдали от лжи, в ослепляющей правде исчезающего братства. Время от времени некое лицо то возникало, то растворялось в воображаемом дыме давно выкуренной сигареты. Иногда нечто напоминающее тембр знакомого голоса превозмогало шум мотора. Временами цветное пятно напоминало ему игры детей в поисках своей судьбы. Сейчас сам он был лишь точкой, несущейся над цивилизацией, замкнутой на самой себе и распадающейся при соприкосновении с другой цивилизацией. Он сам был воплощением опасности, гасившей один за другим огни, возникающие из океана песков.

Мятежники вновь становились покорными, мечтая лишь о том, как собрать скудный урожай, чтобы прокормить стада. На их место могли прийти другие люди, готовые рыть скважины для сбора нефти там, где начинались забытые тропы. Запретные пальмовые рощи готовы были открыться транссахарским туристическим компаниям, отныне некая Бовари, одержимая эмоциями, могла бы, хотя бы и без всяких на то оснований, пожелать сыграть роль Антинеи, ради которой её красавцы — мехаристские вельможи — были готовы на всё.

Время от времени он касается рычага управления двигателем, бросает взгляд на гармоничные ряды приборов, строго следящие за бесперебойной работой самолёта. Он давно сжился с ними, они окружают его своей постоянной заботой. Светлый луч напоминает ему долгий полёт путеводной стрелы, ведущей караван в края, где текут молочные реки, где сок счастья взрывает виноградную лозу, где полумесяц отражается в зеркале водоёмов.

Он готов был дожидаться освобождения Марселя, как он ждал в своё время освобождения Жана, как привычно ожидал продолжения дружеских бесед на одной из станций его Аэролинии, вокруг стола за пустой бутылью, в жалкой гостинице или в роскошном отеле. И пусть там был бы Марсель, весельчак, заражавший всех своим оптимизмом. И он бы рассказывал, рассказывал, рассказывал. И прекрасные вспышки радости снова освещали бы их лица.

Это ожидание могло бы продлиться вечно, если бы однажды не смолк правый мотор — к несчастью снаряд встретился с почтовиком где-то над Мальтой... И Антуану, последнему из друзей, уже не нужно было ожидать их.

— Hello Parky, this is Little boy, Little boy calling!

Дежурный радар этой зоны Средиземноморья внезапно возвращает его к реальности.

Ясная улыбка зари всё больше голубеет, заря всё более явно вступает в свои права. Это уже не те золотистые песчаные волны, которые стелются под ним, теперь это валы безбрежного моря дюн. Красно-коричневые отвесные скалы, обрамляющие побережье зелёной каёмкой, напоминают ему о том, что сейчас он находился неподалёку от берегов Прованса. А залив Сен-Тропе ассоциируется почему-то с припевом детской песенки.

Двухэтажный дом с двумя круглыми башенками, с крышей из плоской черепицы. Дом окружён морскими соснами. На террасе хрупкий белый силуэт седовласой женщины, кажется, что она затаилась, ожидая нечто, что может явиться с неба. Его сердце готово остановиться. Это она, он знает это, как и она знает, что это был он. Он делает новый заход над красно-чёрным замком, машет крыльями. Рука взметнулась вверх, машет, он отвечает.

А полёт продолжается.