Глава 14

Сразу, в тот же день, провести Совет директоров не получилось. Банкиры быстро поднабрались, Хьюз то и дело подливал, одновременно отвечая на поздравительные телефонные звонки — друзья и партнеры уже откуда-то знали, что это была его интрига, восхищались победой. Я тоже оказался утоплен в сотни дел, срочных бумаг, будто сама корпорация Херстов сопротивлялась моему наскоку и пыталась заболотить меня в текучке.

Смогли собраться только на следующий день — 3 марта.

Расселись за длинным столом в том же пентхаусе. Девять кресел, девять голосов. От Хьюза — сам Говард, его «авиацербер» Ноа Дитрих, человек с постным лицом, которого всё это по-прежнему бесит, но он вынужден молчать и третий, некто Рэймонд Холлистер, вице-президент «Хьюз Тул» по правительственным связям, — отставной полковник ВВС с солдафонской выправкой и брезгливо поджатыми губами, для которого я, «порнограф с зайцами», был живым оскорблением. От банков были все те же лица — Сидни Вайнберг, «Мистер Уолл-стрит», Генри Стёрджис Морган и приданный ими сухарь Артур Пембрук, партнёр «Морган Стэнли» по реструктуризациям, «человек-ножницы» с портфелем таблиц и выкладок. Почему ножницы? Он собирался нарезать корпорацию на куски.

И двое от меня.

Я сходу ввёл в совет Эстер Херст — тут никто и слова не сказал, преемственность, кровь основателя, всем понятно, хотя и неприятно. А следом — Маргарет Стайн. И вот тут за столом повисла тишина, а затем пошёл сдержанный, но явственный ропот.

Их можно было понять. Крупнейшая частная медиакорпорация Соединённых Штатов, стол, за которым сидят внук Джона Пирпонта Моргана и «Мистер Уолл-стрит», — и в Совете директоров разом две женщины. Молодые. Эстер ещё туда-сюда, наследница, символ, цена за то, чтобы не морочится с банкротством. Но Мардж? Брокерша, пусть трижды толковая, — в высший орган управления херстовской «империей»? Для этих людей, воспитанных в мире, где женщине место в лучшем случае за пишущей машинкой в приёмной, это было почти неприлично. Дитрих переглянулся с Холлистером, Морган чуть приподнял бровь, Пембрук поджал губы. Пошло шушуканье вполголоса, кто-то кашлянул.

Но проглотили. Проглотили, потому что возразить по существу было нечего: Мардж провела всю операцию по скупке долга, она знала финансовую подноготную Херста лучше любого из них и лучшего CFO нам было сейчас не найти. Поворчали, переглянулись — и утёрлись. А я мысленно усмехнулся: привыкайте, господа. Мир меняется, просто вы этого ещё не заметили — теперь вот эти в юбках тоже люди.

Первым вопросом избирали CEO. И тут, несмотря на всю кислоту на лицах хьюзовских подпевал, спорить никто всерьёз не стал — это было оговорено ещё в Аспене, чёрным по белому: операцию веду я, кресло исполнительного директора моё. Дитрих поморщился, Холлистер что-то пробурчал про репутационные риски, но Хьюз, вялый от новой порции кодеина, предложил голосовать и все дружно подняли руки. Нотариус зафиксировал, дело сделано.

А дальше начался торг, ради которого банкиры, собственно, и слетелись.

Слово взял Пембрук — и разложил на столе свои таблицы. Человек-ножницы приступил к делу без всяких сантиментов. Он выкатил план. Списки. Готовые, заранее составленные списки того, что надо резать, продавать и закрывать. Закрыть с десяток убыточных или околонулевых в смысле прибыли газет в мелких городах — тех самых, что старик Херст держал из принципа, из тщеславия, ради флажков на карте страны. Продать недвижимость — здания редакций, землю, типографии. Порезать штаты, свернуть часть радиостанций. Голая арифметика: вот актив, вот его цена, вот сколько выручим, вот как вернём деньги. Ни одной живой мысли о том, что это работающий организм с тысячами людей внутри. Просто туша на разделочном столе, и мясник размечает мелом, где рубить.

А в довершение Пембрук, а за ним Морган с Вайнбергом, дали понять, что хотят в обеспечение выданных мне кредитов вот этот самый небоскрёб. Здание, в котором мы сидели.

Тут я их и остановил.

Господа, сказал я, давайте не хвататься за скальпель, пока не разобрались, где у нас на самом деле болит. Вы все прекрасно знаете финансовое положение Херста. Так давайте разложим долг по полочкам, а уже потом решим, что резать и резать ли вообще.

И я разложил.

Смотрите, как всё устроено на самом деле. Есть два уровня долга, и их нельзя валить в одну кучу. Первый — это векселя и облигации Херста, те самые сорок шесть миллионов, которыми мы его и удавили. Так вот: погасить их живыми деньгами корпорация, разумеется, не может, денег таких нет. Но их и не надо гасить. Потому что держатель этих бумаг теперь — мы. Мой офшор, «Сэндс оушен». То есть Херст-корпорация должна по этим бумагам, по сути, самой себе, своему новому хозяину. А значит, мы можем их спокойно реструктурировать — растянуть, отсрочить, переоформить в долгосрочный долг на два-три года. Одним росчерком. Живых денег это не требует, а баланс расчищает здорово.

Банкиры слушали, и Вайнберг чуть подался вперёд — он уже понимал, куда я клоню.

Но есть, продолжил я, второй уровень. И вот это — настоящий долг. Это те деньги, которые мой офшор занял у вас, господа, чтобы всю эту скупку провернуть. Кредитная линия, на которую куплены бумаги Херста. Плюс старые банковские кредиты самой корпорации. Вот это — живой, внешний долг, перед вами. И его никаким росчерком не спишешь.

И вот тут, сказал я, я предлагаю простую и логичную схему. Мы не режем империю на куски и не суём вам под залог небоскрёб. Мы делаем иначе. Вы, банки, пролонгируете кредит, выданный моему офшору на покупку бумаг Херста, — продлеваете его на пару лет, на разумных процентах. А мой офшор, получив эту отсрочку сверху, зеркально реструктурирует весь долг Херст-корпорации вниз — растягивает его на те же два-три года. Долг как бы протягивается сквозь офшор: вы даёте время мне, я даю время корпорации. И пишем спокойный план погашения на два года вперёд. Часть, так и быть, вынем и заплатим сразу — из продажи откровенно непрофильной недвижимости, пустующей земли, зданий, того, что и правда не жалко. Но это всё равно не мгновенно — дело это не быстрое, так что и она ложится в тот же двухлетний график.

За столом задумались. Схема была чистая, и все за столом это понимали: вместо панической распродажи по бросовым ценам — управляемая рассрочка, где каждый уровень долга страхует следующий. Банкам возвращают всё, до цента, просто не завтра, а за два года и с процентами сверху — что им, в сущности, только выгоднее.

Но за небоскрёб они всё-таки упёрлись. Пембрук сухо заметил, что рассрочка рассрочкой, а обеспечение по продлённому кредиту всё равно нужно, и здание в центре Нью-Йорка — самый ликвидный залог.

И вот тут, впервые за весь наш союз, между мной и Хьюзом пробежала трещина.

Потому что Говард — к моему удивлению и злости — принял сторону банкиров. Он, обычно взбалмошный и непредсказуемый, вдруг заговорил голосом холодного дельца: дай банкам залог, Кит, это стандартная практика, здание — просто обеспечение, никто его не тронет, если платить по графику, чего ты уперся из-за куска бетона. Дитрих поддакивал, Холлистер кивал с явным удовольствием — ему любая моя проблема была маслом на душу. И я вдруг ясно увидел расклад: три голоса Хьюза плюс три голоса банкиров — это шесть против моих трёх. В первом же серьёзном вопросе меня продавливали, и продавливал в том числе человек, которого я считал союзником.

Мы схлестнулись. Не в крик, но жёстко, глаза в глаза. Небоскрёб я не отдам, сказал я, и точка. Это не просто ликвидный актив в таблице Пембрука — это флаг на башне, адрес власти, штаб, сердце. Отдать его в залог — значит с первого дня посадить себе на шею удавку: чуть оступился с платежом и все. Резать периферию, продавать здания ю в захолустье — на это я, скрепя сердце, иду. Но флагман неприкосновенен. Найдём другое обеспечение — доли в станциях, что угодно. Но не это здание.

Говард смотрел на меня стеклянным, кодеиновым взглядом, и в этом взгляде впервые читалось не партнёрство, а что-то похожее на пробу сил. Кто здесь главный. Я запомнил этот момент. Запомнил хорошо.

А потом я бросил на стол козырь — и сломал им всю игру.

Хватит, сказал я, спорить о том, что заложить и что отрезать. Вы все смотрите не туда. Вы делите вчерашний день — газеты, типографии, недвигу. А я вам скажу, где лежит настоящее золото этой корпорации, из которого мы и будем гасить весь ваш кредит по нашему двухлетнему плану с опережением. И это не типографии.

Телевидение.

У Херста, объяснил я, уже есть существенный телевизионный задел — работающие станции и телеканалы по разным городам, а главное — пакет заявок на вещательные лицензии в доброй дюжине штатов, поданных сразу после того, как в прошлом году сняли федеральную заморозку. Эти заявки пылятся в архиве, потому что старики-газетчики считали телевизор балаганной игрушкой и не развивали направление. А это не игрушка. Это будущее. Через несколько лет телевизор будет в каждом американском доме, и он выпьет кровь из газет досуха — сначала рекламу, потом читателя, который превратится в зрителя. Тот, кто сегодня сидит на лицензиях, завтра держит за горло всю страну.

Так вот мой план, сказал я. Не резать, а строить. Не распродавать активы за гроши, а вложиться в телевидение: достроить сеть, добыть все оставшиеся лицензии по штатам, запустить общенациональный круглосуточный канал. Формат — прежний, проверенный: развлечения плюс новости, в правильной пропорции. Время чистых новостей, круглосуточной информации ещё не пришло, публика к такому не готова, — но развлекательная сеть с новостными вставками выстрелит немедленно. И даст тот денежный поток, из которого мы за два года спокойно закроем и вашу кредитную линию, и старые долги.

Я выложил на стол цифры по росту телевизионной рекламы. С 40 млн. долларов в 50-м году, до 65 млн. по прогнозу в 53-м. Сумашедший рост. Который через десять лет похоронит вообще весь рынок газетной и журнальной рекламы — там останутся крохи.

За столом задумались всерьёз. Я видел, как в глазах Вайнберга — старого, битого, чующего деньги за милю — зажёгся интерес. Морган переглянулся с Пембруком. Даже Дитрих на секунду перестал кривиться. Идея была крупная, дерзкая — и пахла большими деньгами, а на этот запах слетаются даже те, кто минуту назад точил на тебя нож. Ведь я предлагал им кратный рост. А иксы все любят.

Ничего до конца в тот вечер не решили — договорились вернуться к телевизионному вопросу и к параметрам реструктуризации отдельно, изучив цифры. Но главное я сделал: сбил их с наскока, увёл от залога небоскрёб, выстроил ясную двухуровневую схему рассрочки через офшор и посеял в этих головах зерно, которое, я знал, прорастёт. Потому что я-то видел будущее. А они еще нет.

Расходились по одному. Хьюз, уходя, задержал на мне тяжёлый, мутный взгляд — и я понял, что первая трещинка между нами пролегла. Ничего, мне эти игры все хорошо знакомы. Пободаемся.

* * *

Телевизионный отдел Херста ютился на двух нижних этажах старого крыла — не в парадном небоскрёбе, а в примыкавшем к нему приземистом здании, куда я спустился на следующее утро, отыскав дорогу по указателям. Уже по одному тому, как это хозяйство было запрятано с глаз долой, в полуподвал империи, читалось отношение старых газетчиков: телевидение держали за бедного родственника, за блажь, которую терпят из приличия.

Директора отдела звали Джек Корриган. Лет сорока, худой, нервный, с воспалёнными от недосыпа глазами и вечной сигаретой, он вышел мне навстречу с таким лицом, будто шёл на собственную казнь. И я его понимал. По всему зданию уже второй день гулял ужас перед новой метлой, а телеотдел, убыточный, дорогой, вечно клянчащий денег, был первым кандидатом под нож при любой чистке. Корриган, надо думать, всю ночь прощался со своим детищем и теперь ждал только одного — когда я произнесу приговор.

Мы прошлись по его владениям, и он, поначалу деревянным голосом, потом всё живее, показывал хозяйство, знакомил с сотрудниками. Я слушал и складывал картину. Выяснилось, что задел у Херста был приличный — куда лучше, чем я смел надеяться. Работающая станция в Балтиморе и Нью-Йорке — HTV, одна из самых ранних в стране, приносившая, впрочем, одни убытки. Богатейший опыт кинохроники, накопленный за десятилетия, — операторы, монтажёры, архивы, налаженное производство сюжетов. И главное, то, ради чего я сюда и спустился: проверить пакет заявок на вещательные лицензии. Целая дюжина городов — Чикаго, Питтсбург, Сан-Франциско, Детройт, Лос-Анджелес и дальше по списку, — заявки, поданные ещё осенью пятьдесят второго. Корриган годами писал докладные записки наверх, доказывал, что телевидение — это будущее, умолял о финансировании, а его отфутболивали, урезали бюджет до нитки, держали на голодном пайке. Человек воевал за своё дело в одиночку против всей косной газетной верхушки — и почти отчаялся.

Наслушавшись, я огорошил его.

Я сказал, что ничего резать не собираюсь. Наоборот. Что телевидение отныне — не бедный родственник, а главное направление всей корпорации, локомотив, ради которого, по большому счёту, вся эта война и затевалась. Что бюджеты его отдела не урежут, а увеличат в разы. Что штаты не сократят, а раздуют. Что тесные два этажа в полуподвале — это временно, и скоро под телевидение пойдут лучшие площади в главном здании. И что мы будем строить не одну станцию, а общенациональную круглосуточную сеть.

Корриган слушал меня, и я буквально видел, как у него отпадает челюсть. Он, привыкший годами оправдываться и выпрашивать, вдруг услышал от начальства «проси больше». Я нажил себе в этом человеке фанатично преданного союзника в одну короткую встречу.

А потом я перешёл к делу, ради которого, помимо прочего, и пришёл сегодня.

Смена владельца Херста, объяснил я Корригану, — это сейчас новость номер один во всей стране. Все газеты конкурентов взахлёб пишут про пирата Миллера, который проглотил вековую империю, лепят из меня чудовище. Так вот, сказал я, давай-ка мы этим воспользуемся. Дадим стране увидеть меня живьём. Не через кривое зеркало чужих передовиц, а напрямую, глаза в глаза. Эксклюзивное интервью нового владельца корпорации — в прямом эфире HTV. Пусть Америка сама посмотрит и послушает, что я за зверь.

Корриган ухватил идею мгновенно — телевизионщик в нём сразу полыхнул азартом. Это же сенсация, это же рейтинг, это же заявка на всю страну: корпорация делает новость о самой себе, из первых уст, в прямом эфире. Мы тут же прикинули формат — вечерний прайм, студия, ведущий, немного публики в зале для живой реакции, что-то вроде вечернего разговорного шоу, в котором я уже участвовал в декабре на другом телеканале. Договорились готовить эфир на ближайший вечер, пока новость горячая, пока вся страна гудит.

Я уходил из полуподвала в приподнятом настроении. За одно утро я обзавёлся и стратегическим активом, ради которого стоило воевать, и преданным человеком, который будет за него драться, и трибуной, с которой я завтра заговорю со всей Америкой напрямую.