Сюда не занесет ни лифт, ни вертолет,

Тут не помогут важные бумаги.

Сюда, мой друг, пешком и только с рюкзаком

И лишь в сопровождении отваги!

Горы Главного Кавказского хребта на границе Грузии и Дагестана очень красивы, но, на мой взгляд, наиболее величественны они в районе природного заповедника, более века назад созданного возле города Лагодехи. Наверное, это и было одной из главных причин того, что для очередного похода мы запланировали маршрут через перевалы из Лагодехи в Дагестан. Путь наш вначале пролегал на относительно небольших высотах, поэтому даже тяжелые рюкзаки нести было нетрудно, а сам поход скорее напоминал загородную прогулку. Однако у перевала нас встретил сильный леденящий ветер. И чем выше мы поднимались, тем злее становился ветер, а солнце делалось все более слепящим.

Это был спортивный поход: мы должны были как можно быстрее преодолеть маршрут определенной категории сложности. Поэтому время каждого перехода и всех остановок было строго регламентировано. Перейдя через перевалы, мы вышли на границу с Дагестаном. Первое же село, увиденное нами в этом живописном высокогорье, называлось Тохота. Село было небольшое, и жили там в основном аварцы. Их образ жизни во многом удивил и даже поразил меня. Вдали от городских центров и, соответственно, городской цивилизации эти люди жили своей, весьма непохожей на нашу жизнью.

Первыми, еще на подходе к селу, нас встретили на тропе деревенские мальчишки. Наверное, во всех странах мира детей угощают чем-нибудь сладким. У кого-то в рюкзаке нашелся кусковой сахар. В то время – в конце семидесятых годов прошлого века – разгрызть его было довольно трудно, но можно было сосать, как конфету. К нашему удивлению, дети не поняли, что же такое предлагают им большие дяди, явно не местные и говорящие на неизвестном языке. «Дяди», однако, улыбались и, судя по всему, были настроены очень доброжелательно. Дети осторожно взяли по кусочку сахара и, поняв, что сахар сладкий как мед и тает во рту, тут же разгрызли его. Мне кажется, никто в нашей группе так не смог бы. Заметив вожделенные взгляды, устремленные на пачку сахара, наш товарищ отдал ее мальчикам целиком. Я ожидал, что дети тут же набросятся и съедят весь оставшийся сахар. Однако я ошибся. Вместо этого они схватили коробку и бегом понесли ее в деревню, чтобы поделиться своим «открытием» с остальными.

В одном из первых домов, которые нам попались в деревне, видимо, жил кузнец. По-русски он хоть и плохо, но все же говорил, а понимал нас достаточно хорошо. Внезапно он вынес и положил на стол перед нами несколько кинжалов своей работы. Особой художественной ценности они не представляли, но, по правде сказать, я никогда еще не видел такого высокого качества ковки. Клинки звенели буквально как струна. Очень красивые и удобные рукояти были не отдельной частью кинжала, но продолжением клинка. Думая, что кузнец хочет продать кинжалы, один из наших ребят достал все имеющиеся у него деньги и положил на стол. Потом он взял самый красивый и звонкий кинжал, не будучи уверен, что всех его денег хватит на такую уникальную вещь. Кузнец, в свою очередь, долго смотрел на красивые бумажки, которые, как мне показалось, никогда прежде не видел. Потом выбрал одну, наиболее ему приглянувшуюся, и взял себе. Избранницей оказалась красная десятирублевка, хотя рядом лежали две фиолетовые 25-рублевые купюры. Но десятирублевка была всего одна, и притом красивого красного цвета! Уникальность всегда привлекает. В тот момент я понял, как именно европейские колонизаторы обменивали у индейцев золото на стеклянные бусы. В общем, у меня складывалось чувство, что мы попали в некий «затерянный мир», где, в отличие от фантазий Конан Дойля, встретили не гигантских динозавров, а простых и добрых душой людей. Похоже, они не знали, что такое торговля за деньги, а понимали лишь прямой обмен. Ты взял один самый красивый кинжал, и кузнец взял одну самую красивую купюру. Понятно, что каждый предложил самое ценное, что у него есть, а как же иначе?!

Несколько позже я увидел, что женщины из семьи кузнеца во дворе ткали из овечьей шерсти очень красивые и большие ковры. Такими коврами были обвешаны стены их дома и устланы полы комнат. Оказалось, ковроткачество было местным народным промыслом, причем за коврами этими из Махачкалы прилетал вертолет, потому что в это высокогорное село трудно было добраться на грузовике. Как я понял из рассказов сельчан, платой и за ковры, и за кинжалы, и за другие изделия народного промысла были необходимые в горах вещи: спички, свечи, керосин, мука и, наверное, какие-то иные продукты питания или инструменты. Когда мы оказались в Махачкале, я увидел подобный ковер и не поверил своим глазам, узнав его цену: более тысячи рублей. Почти десятимесячная средняя зарплата городского служащего!

Тем временем в деревне началась какая-то непонятная суета. На единственной площади собралось, наверное, все мужское население. Оказалось, что сельский сход решал серьезнейший политический вопрос: у кого разместить на ночь нашу группу в тринадцать человек? Понятно, что решение столь важного вопроса вызвало шумный спор среди джигитов. В конечном итоге консенсус был достигнут. Дабы не обижать никого из джигитов, нас пригласили в дом, где жили вместе две вдовы и не было мужчин-хозяев. Выяснилось, что мужья их погибли на лесосплаве и это не было редкостью в здешних краях. В горах росли деревья ценных сортов и в определенное время их заготовляли и сплавляли вниз по бурной горной реке. К сожалению, прохождение порогов было весьма непростой и очень рискованной задачей, нередко приводившей к травмам или даже гибели людей. Если плот врезался в порог на большой скорости, он разбивался на отдельные бревна, которые по инерции летели вперед, как огромные тараны. И если такой «таран» попадал в голову или в спину человеку, работавшему веслами в передней части плота, у него практически не было шансов остаться живым и невредимым. В таких случаях семьи оставались без кормильца, но вся деревня (особенно родственники) брала на себя и материальную, и социальную опеку над ними. Такой вот общинный коммунизм! Работу этой «коммунистической» системы мы своими глазами увидели в действии, когда село стало готовиться к «банкету» в честь приема дорогих гостей – внезапно свалившихся невесть откуда группы туристов. По-моему, на нас смотрели как на инопланетян, неожиданно прилетевших с Марса. Да, впрочем, во многом мы и были для них инопланетянами.

На шумном сходе, видимо, определили и меню «банкета». Был выбран самый жирный, а значит, и самый вкусный, с местной точки зрения, баран, которого во вдовьем дворе зарезали при нас, чтобы никто не сомневался, что весь жир именно этого барана будет использован для угощения дорогих «инопланетян» в нашем лице. Нельзя не отметить, что процесс обезглавливания барана, слива крови и последующего сдирания шкуры на глазах у группы горных туристов радость вызвал не у всех. Были и такие, кого зрелище шокировало настолько, что одни отвернулись, а другие закрыли лицо руками. Со стороны аборигенов это вызвало удивление: что, может, баран не понравился? Вроде хороший баран, жирный очень! Пришлось объяснять, что к выбору угощения нет никаких претензий, просто в городе не все привыкли к тому, что баранов режут прямо во дворе дома – для этого есть специальные места. Еле объяснились так, чтобы не обидеть людей! В том мире, где мы находились, обезглавливание барана в присутствии дорогих гостей было, как я понял, операцией обязательной.

Из «банкетного» барана было решено готовить хинкал. Вообще, в огромной палитре грузинской кухни есть блюдо, называемое «хинкали». Оно напоминает собой крупные пельмени, которые также готовят из баранины. Для хинкали мелкорубленое мясо заворачивают в тонко раскатанное тесто. Я с трудом представлял себе, как такое количество хинкали можно приготовить за столь ограниченное время из такого большого барана. Но оказалось, что аварский хинкал – это принципиально другое блюдо, хотя названия похожи. Здесь баран чуть ли не целиком был порублен на крупные куски и заброшен в огромный чан с родниковой водой. По прошествии пары часов варки в чан добавили довольно крупные лепешки, и все это варилось еще как минимум час. После этого угощение стали раздавать, конечно же, прежде всего гостям. Для нас выбирали самые жирные куски – настолько жирные, что я не мог их съесть с непривычки. Все-таки в городе мы едим совсем другое мясо, не говоря уже о том, что баранина сама по себе трудна для переваривания. В горах же и тем более на таких высотах жир имеет большую питательную ценность. Так что пришлось напрячься и есть непривычную для наших желудков пищу, чтобы не обижать гостеприимных сельчан, особенно двух хозяек, старавшихся больше всех.

Поблагодарив хозяев, мы попросились идти спать пораньше, так как нам надо было выходить ночью, задолго до рассвета. В горах люди это понимают, потому что и сами встают ни свет ни заря. Нам же предстоял самый сложный этап перехода, где могли встретиться и лавиноопасные участки, и участки, на которых бывают камнепады. В целом подобные проблемы в горах Кавказа не редкость, и даже существуют специальные противолавинные службы, оснащенные артиллерией. Тем не менее эту опасность игнорировать нельзя. Выход в ночное время, но при лунном свете позволяет преодолевать подобные участки с меньшей вероятностью схода лавины, поскольку камни и лед скованы ночным морозом. Днем же, когда солнечный свет начинает греть ледник, вероятность как снежной лавины, так и камнепада возрастает. Поэтому мы запланировали покинуть село вскоре по полуночи. Перед выходом просмотрели рюкзаки и все, что не было нужно, сложили в два больших полиэтиленовых пакета и оставили в углу двора там, где, как нам показалось, хозяева складывали мусор.

Стараясь никого не разбудить, мы вышли из села на тропу в соответствии с картой маршрута. Наверное, часа через четыре достаточно сложного пути мы вышли к участку тропы, над которым нависал карниз. На первый взгляд карниз этот был каменный, но цельным он не выглядел, а был как будто слеплен из отдельных крупных камней. Прохождение карнизов, особенно ледяных или снежных, – дело опасное. Но этот вроде был каменный, поэтому, чтобы не делать большой крюк и сэкономить время, мы решили рискнуть. Собственно, тропа, проходившая под карнизом, тоже была карнизом, только очень узким. Конечно, всей группой весело пройти по такой тропке было бы весьма рискованно, так что мы пустили вперед пару наиболее опытных ребят протянуть «перила». В альпинизме и горном туризме «перилами» называют страховочные стропы, или по-простому тросы, укрепляемые через карабины к шлямбурам (они же дюбели), которые вбивают в горную стенку. Установка перил на шлямбурах – обычная практика при прохождении сложных и тем более узких участков. А сложность участка была очевидна – достаточно было оценить ширину тропы над почти бездонной пропастью, да в придачу еще и под каменным карнизом. Картина эта в моей душе (и, похоже, не только моей) радости не вызывала.

По такому случаю любопытное Солнце выглянуло из-за кромки хребта – утро настало. Надо было торопиться, пока лучи не подтопили лед на склоне. Приготовились, начали. Когда один из «первопроходцев» был уже где-то на середине пути под карнизом, мы услышали какой-то шелест. Вскоре он перерос в рокот, и все поняли, что от вибрации, вызванной ударами ледоруба при вбивании дюбелей в скальную стенку, пласт камней на верхнем карнизе стал отваливаться и скатываться вниз. Ребята едва успели прижаться к стенке, как рокот превратился в грохот и начался камнепад…

Солнце полностью выкатилось из-за гор, и в его ослепительном свете на узеньком карнизе застыли два человека, надеющихся, что каменная крыша верхнего карниза не обвалится на них целиком. Я будто оцепенел. Это был не страх, а чувство невозможности помочь своим товарищам в то время, когда помощь им столь необходима. Мне показалось, что подобные чувства охватили всех в группе. И вдруг я очень явственно услышал за собой тихий голос. Он не был мне знаком, я точно слышал его впервые. Голос сказал: «Молодцы, работают спокойно. Все хорошо, теперь они пройдут!» Я повернул голову, чтобы увидеть того, кто это произнес. За мной была лишь скала. Я поначалу остолбенел, не понимая, кто со мной говорит, но в конце концов решил, что из-за сильного стресса у меня возникла слуховая галлюцинация. Или кто-то из нашей группы говорил вдали, а горы исказили тембр за счет акустического отражения от стенки за мной. Говорят, такое бывает.

Только через тридцать три года в совершенно другой стране и при совершенно иных, но еще более напряженных обстоятельствах я вновь услышал этот голос за спиной. В сильный шторм один из двигателей нашей 38-футовой моторной яхты периодически отключался, из-за чего нос корабля бросало то вправо, то влево в зависимости от направления удара встречной волны. Нас было только двое в ходовой рубке, и уже не оставалось никаких сил держать корабль по курсу, когда гребни четырехметровых волн перекатывали через верхнюю палубу корабля. И тут я услышал за собой тот же, казалось бы давно забытый, голос: «Работай спокойно, и все пройдешь!» Каким-то чудесным образом с этой минуты и до швартовки двигатели работали бесперебойно. И только в самый последний момент, уже когда мы подошли к причалу, сбойный двигатель вновь заглох – на сей раз окончательно. Говорят, и такое бывает! Но я так и не знаю, чей же голос я слышал тогда в горах и спустя три десятилетия посреди озера Онтарио. Равно как и не знаю, кто же нам помогал в обоих случаях. Единственное, что с уверенностью могу сказать: помог безусловно и именно в самых критических обстоятельствах!

* * *

Я смотрел на наших ребят, которые после первого обвала продолжили бить дюбели и крепить карабины перил, как будто ничего не происходило. Потом они переждали вторую волну обвала и снова продолжили свою работу – и так до конца перехода по карнизу. А когда эта работа была закончена и тревоги остались позади, мы вдруг услышали на тропе позади нас громкие детские крики, и с изумлением увидели тех самых деревенских мальчишек, которых вчера угощали сахаром.

Мальчишки бежали по узкой горной тропе, радостно неся перед собой блестящие полиэтиленовые мешки с нашим мусором. Никто из жителей деревни даже не взглянул на то, что в них было. Но, увидев мешки из красивого, блестящего, хотя и неизвестного им материала, они решили, что мы забыли ценные вещи, которые, возможно, понадобятся в походе. И тогда они отправили своих детей по опасной горной тропе, чтобы вернуть нам эти мешки! Мальчикам пришлось пробежать всю ту дорогу, которую мы с трудом и опаской прошли за четыре часа. И они были безмерно счастливы, что нагнали нас и смогли донести наши красивые мешки в целости и сохранности. А еще они принесли целый мешок бараньего хинкала, конечно же, с лепешками, чтобы мы, не дай бог, не проголодались в пути!..

И тогда я подумал, что мне повезло с планетой, на которой живу. Хотя в городе у меня и возникали сильные сомнения на этот счет, но в тот момент они полностью рассеялись. Я поделился этой мыслью с товарищами, сказав, что мы как будто побывали в затерянном мире, где люди и, самое главное, их дети остались людьми, так и не забывшими, что главным отличием человека от зверя является бескорыстие! Не помню уж, кто мне ответил, что это не столько затерянный мир, сколько мир, потерянный нами в суете комфортной цивилизованной жизни. И я подумал тогда: похоже, что мир этот мы потеряли в сердце своем навсегда.

К счастью, я ошибся. За долгую жизнь я не раз убеждался, что людей, способных к бескорыстной помощи и поддержке других, огромное множество. Просто они не видны до тех пор, пока обстоятельства не потребуют их участия. А когда потребуют, какая-то неведомая сила чудесным образом посылает их человеку, попавшему в беду. Более того, она стоит за каждым из нас, поддерживая в тяжелых ситуациях и действием, и даже голосом! Правда, многие люди, не верящие ни во что святое, а точнее потерявшие это святое в сердце своем, не слышат этого голоса и не видят знаков помощи, а потому и сами не готовы к бескорыстию по отношению к другим. Недаром же сказано, что людям «по вере и воздастся».

А еще мне пришла в голову мысль: этой неведомой силе, чтобы помочь человеку, требуется внутреннее спокойствие его души, определяемое силой характера и верой в то, что он не останется без помощи и защиты высших сил. Именно это, наверное, и пытался сказать мне тот голос, что я слышал в трудные моменты моей жизни дважды. Просто сначала я не понял сути сказанного. Тогда я еще не осознавал: все, что демонстрирует человеку его судьба в разных обстоятельствах, есть урок для восхождения его души.