Я оставил тарелку с бургерами на столе и бросился к Сычу.

— Привет!

— Здравствуй, здравствуй! — здоровяк расплылся в улыбке.

Сыч сграбастал меня в охапку и стиснул так, что рёбра жалобно хрустнули. Похлопал по плечам, отодвинул на вытянутую руку и оглядел с головы до ног.

— Ишь ты. Заматерел, — вынес он вердикт. — Как ты здесь? Как дела?

— Да как и прежде, прошло-то всего ничего. Поправляются дела, — я улыбался во всю ширь. — Обживаюсь помаленьку.

Я пожал руку Хорю. Кожевник ответил крепким сухим пожатием, а потом ухватил меня за рукав куртки, повертел, пощупал костяные пластины, поскрёб ногтем свежие белые царапины и следы собачьих зубов.

— Носишь, — с удовлетворением констатировал он. — И не за печкой, как погляжу.

— Твоя куртка мне сегодня жизнь спасла, — честно сказал я.

Хорь хмыкнул:

— Хороша работа вышла, — с улыбкой сказал он.

Многословием кожевник не страдал, но эта улыбка стоила иной хвалебной речи.

С Виктором вышло иначе.

— Здравствуй, — сказал я ровно.

Руку я протягивать не спешил, учёный уже. Да и по этикету первым руку подаёт старший. А Виктор этого не сделал. Он окинул меня взглядом сверху вниз, будто приблудную собаку, потом обвёл глазами зал. Что-то в его лице дрогнуло. Он едва заметно кивнул то ли мне, то ли своим мыслям и демонстративно отвернулся.

Внутри обожгло горячим.

Захотелось сказать что-нибудь недоброе, но я погасил вспышку. Не то что бы я питал иллюзий, но думал, что Виктор хоть что-то человеческое скажет. И чего он тогда вообще пришёл? Показать как ему на меня плевать? Ладно, наверное у него и своих дел хватает.

Не хочет даже поздороваться, значит и я буду просто игнорировать. В конце концов, у меня налаживается жизнь. Со всеми проблемами я справлюсь бодро и весело, с гордо поднятой головой. И портить свой настрой я не позволю никому.

Люди в зале загомонили. Кто-то запереживал, увидев новые лица, кто-то узнал гостей и уже поднимался с лавки, чтобы поприветствовать.

— А приехали-то чего? — спросил я у Сыча. — Случилось что-то?

— А ты нам, выходит, не рад? — Сыч приподнял бровь с наигранной обидой.

— Рад так, что чуть бургер не уронил, — улыбнулся я.

— Чего не уронил?

— Потом покажу. Так что стряслось?

— Да ничего не стряслось. Соскучились, — Сыч ухмыльнулся в бороду. — По тебе, по стряпне твоей, чего уж греха таить. У нас там без тебя, брат, тоска зелёная. Вот решили приехать, проведать, да поглядеть как ты тут живёшь-поживаешь.

— Ну, как видишь, — я повёл рукой, — людей полный зал. Стряпня на месте.

Виктор за моей спиной отчётливо фыркнул. Я заметил это, но не повёл и бровью. Игнорировать так игнорировать.

Тут за плечом нарисовался Ратибор, прихромал от дверей.

— Макс, меня послал Николай, велел приглядывать за тобой.

— А ты кто таков будешь? — Сыч развернулся к барду всем корпусом и навис над тщедушным телом музыканта. — И чего тебе надобно от нашего Макса?

Ратибор под взглядом Сыча не стушевался — приосанился, вскинул подбородок и представился со всей доступной ему торжественностью:

— Я Ратибор, бард и сказитель. А Максу и другу его Павлу я обязан жизнью: они спасли меня в минуту смертельной опасности, а после приютили, покуда я залечиваю раны.

— Ишь ты, Макс, — Сыч захохотал, хлопнув себя по колену. — Уже и здесь успел отличиться!

— Само как-то выходит, — развёл я руками.

— Само у него! Знаем мы твоё «само»… Ну да ладно! — Сыч вдруг вскинул палец. — Мы ведь не с пустыми руками!

Он снял с плеча здоровенный мешок и с грохотом взгромоздил на ближайший стол. Развязал горловину и, крякнув, вытащил на свет…

По залу прокатился дружный «ах». Кто-то за дальним столом привстал. Ложка звякнула об пол.

— Смотрите! Это что за монстр?

— Матерь честная…

Из мешка на нас таращилась огромная голова рогатня. Здоровенная, с доброе тележное колесо,: тяжёлые витые рога, костяные наросты над глазницами, оскаленная пасть с частоколом жёлтых клыков. Мёртвая, а всё равно жуткая. Смотреть на неё в упор было неуютно даже мне, а я сегодня видал тварей и похуже.

— Так это же ваш Николай добыл на пару с Павлом! — объявил Сыч с такой гордостью, будто добывал трофей лично. — Глядите, люди добрые, каков зверь! То-то же! Павел ему шею пронзил, а Николай голову отрубил. Правда он и нашего Яшку успел задрать.

Народ повалил ближе: щупать рога, ахать, прикидывать размах. Сыч уже пересказывал соседу историю охоты, безбожно её перевирая.

— А мне-то с ней что делать? — растерянно спросил я.

— Как что? — Хорь подошёл ближе и провёл ладонью по костяным наростам. — Я её обработал честь по чести, гнить не будет, я в чучелах толк знаю. Вешай на самом видном месте, чтоб издалека видать было, что за люди тут живут.

Я задумчиво посмотрел на голову, обвёл зал взглядом.

И меня осенило:

— Слушайте… А ведь таверна-то у нас до сих пор безымянная. Всё руки не доходили. Если Николай будет не против, то в честь этого красавца и назовём.

— О! — Сыч поднял палец. — Дело говоришь!

Зал одобрительно загудел. Кто-то уже выкрикивал варианты, один нелепее другого, и я поспешил свернуть стихийное вече, пока таверну не окрестили «Рогатой мордой».

— Так, всё, всё! С названием решим позже, с хозяином. А вы с дороги ведь, устали? Усаживайтесь, я вас накормлю. Как раз обед готов, и какой обед!

— Да посиди ты с нами, — Сыч ухватил меня за рукав. — Успеется твоя стряпня.

— Стряпня-то успеется, а вот люди голодные. Нет, пять минут потерпите, и я ваш.

Гости расселись за столом у окна. Ратибор пристроился рядом. Его уши работали как локаторы, выхватывая каждое слово.

— Ты макс иди, а я гостей пока песней развлеку. Эх, рука моя не зажила, но разве барда это остановит. Особенно когда душа требует песни! — цветисто объявил он, а затем начал наигрывать первые аккорды.

Сперва разогрелся чем-то бродячим, дорожным.

Люди стали подхватывать ритм и в такт стучать по столам кулаками.

Славное у меня заведение выходит. И вкусно и весело. (Кстати, тоже хорошее название для заведения).

А потом Ратибор объявил новую песню. Я аж нож отложил. Песня была свежесочинённой: Ратибор на ходу подгонял слова, да и сюжет её был явно недавно увиден бардом. Баллада повествовала о красавице-целительнице Елене, что серебряной пылью и зелёным светом спасала людей. Но однажды встретила израненного рыцаря, некого Павла Блаженного, который «не узрел красы, что лечит его раны, и дальше носа своего не зрил», а ещё подарил деве деревянный цветок «столь тяжкий, что едва не оглушил её на месте».

Песня вышла очень весёлая. Зал громыхнул хохотом. Я, зная эту историю лично, разрывался между смехом и ужасом:

— Ратибор! — я подошёл к барду сзади. — Ты это… Павла лучше так не упоминай. Я за твоё здоровье переживаю. И при нём эту песню тоже лучше не пой. Он же тебя вместе с лютней в озере утопит.

— Искусство требует жертв! — гордо ответствовал бард, сияя от удовольствия, но последний припев про деревянный сокрушительный цветок на всякий случай скомкал.

Тем временем в зал влетела Ника. Учуяла, зараза, что народу прибыло, а где народ, там и вкусное. Она прошлась победным кругом между столами, собирая умилённые взгляды, и вдруг замерла, повела носом. И рванула к столу гостей, аккурат по направлению к Сычу. Панда ткнулась носом в сапог здоровяку, обнюхала штанину, привстала на задние лапы, уперевшись передними в колено. Она его явно вспомнила. Они и не дружили-то особо в Дубовом Яру, а вот в ж ты.

— О как! — Сыч почесал её за ухом, и панда зажмурилась. — Отъелась-то как! Хотя чему я удивляюсь? С такой-то кормёжкой.

— Она мне пол-огорода растащила, — хохотнул я. — Всю ценную траву объела. Ходячее бедствие, а не питомец.

Через связь тут же прилетело возмущённое восклицание, которое я перевёл как: «Клевета. Всё было честно добыто».

Сыч огляделся и вдруг заметил в углу Тихона, колдующего над кружкой со взваром.

— Тихон? А ты-то что здесь делаешь, старый пень? А как же твои легендарные ульи?

— И тебе не хворать, Сыч, — проворчал Тихон, но глаза его потеплели. — А делаю я тут, между прочим, взвар. Макса уму разуму учу. Ну и живу здесь временно.

— Это как так? — удивился Хорь.

— А вот так. Броненосы меня в лесу прижали, лошадь сожрали, меня чуть следом не отправили. Чудом спасся. Но всё же лесные звери меня достали. Так бы и помер от яда крсоволчьего, кабы не эти ребята. Николай приютил, Макс снадобьями напоил. А так помер бы уже, выходили. Так что я и вовсе им теперь обязанный.

— Броненос? — Сыч присвистнул. — Живым ушёл от броненоса? Везучий ты, бортник…

— Везучий, — согласился Тихон и вдруг хитро прищурился. — А эти трое сегодня, к слову, трёх таких броненосов и упокоили. Аккурат нынче утром.

За столом стало тихо. Сыч медленно повернулся ко мне. Хорь поднял бровь. Даже Виктор на секунду перестал изображать грозовую тучу.

— Трёх? — переспросил Сыч.

— Долгая история, — сказал я. — Потом расскажу.

— Ну вы даёте… — Сыч покрутил головой. — Выходит, рогатень-то, не такой уж ценный трофей.

— Зато рога какие ветвистые! — рассмеялся я.

К столу тем временем подтягивались местные. Весть о гостях из Дубового Яра разнеслась по залу мгновенно. Кто-то узнавал Сыча, кто-то Хоря. Пара мужиков раскланялась с Виктором, а тот сдержанно кивал.

Всё расспрашивали, мол, как там у вас, что за напасть приключилась, правда ли, что целое войско приходило?

— Наслышаны, как вы там жару задали! — сказал кто-то с уважением.

Сыч улыбнулся, но улыбка вышла грустной, как надтреснутый колокол.

— Задали… Жалко, многих наших потеряли. Хороших людей. — Он помолчал. — Вот и Макс с Павлом от нас ушли.

— Зато к нам пришли! — весело крикнули от соседнего стола, и зал одобрительно загудел.

Виктор промолчал, глядя в стену. Хорь посерьёзнел и опустил глаза. Я сделал вид, что мне срочно нужно помешать борщ.

— Кстати, — Сыч завертел головой, — а где Павел-то? И Николай с Анатолием? Хотелось бы обнять чертей.

— Павел занят, — ответил я уклончиво. — А Николай с Анатолием скоро будут. Они в лес пошли, зверей разделывать. Тех самых, утренних броненосов.

Про раны Павла, про Волоха, про барона я благоразумно умолчал. Не хочется проблемами людей грузить. Но всё же Волоха нужно предостеречь, чтобы в таверне до отъезда гостей не появлялся.

Генка тем временем показывал класс. Парень летал между столами с тарелками, успевал крутить шаурму, принимать заказы и ни разу ничего не уронил. К столу гостей он подошёл сам, без напоминания: выставил три миски борща, а следом принёс три шаурмы, аккуратно, срезом вверх, как я учил.

— Кушайте, пожалуйста. Приятного аппетита, — отчеканил он, и принялся огибать стол, расставляя угощения.

— О! — Сыч окинул парня взглядом. — Ты, гляжу, и здесь себе юных помощников нашёл. Хватка у тебя, Макс, людей к себе прибирать.

— Само как-то выходит, — отмахнулся я.

— Опять «само»! — Сыч захохотал. — Кстати, о юных. Твои уроки Гришке с Сёмкой даром не прошли. Каждый божий день тренируются! Ко мне повадились ходить: дядька Сыч, учи нас драться. Я им кое-что показываю, конечно… — он с притворной обидой развёл ручищами, — … а они, поганцы, в один голос: нас Мастер Макс учил лучше!

— Врут и не краснеют, — сказал я. Но, чего скрывать, мне было приятно.

Генка, пролетавший мимо с пустым подносом, затормозил так, что чуть не пропахал бороздку в полу.

— Может, и нас научишь? — выпалил он.

— Конечно, научу… — ответил было я, но осёкся. — Так, стоп. Кого это «нас»?

Генка заулыбался:

— Ну, ко мне ещё ребята просились! Ефим со Стёпкой тоже хотят у тебя учиться и готовить, и драться! Я обещал словечко замолвить. Вот…

Я мысленно хмыкнул: ну и денёк, всё с ног на голову.

Забавно, что враги становятся учениками быстрее, чем я успеваю запоминать их имена.

— Посмотрим на их поведение, — сказал я уклончиво. — Порядок у меня строгий, лениться не дам.

— Так им того и надо! Спасибо, мастер Макс! — подхватил Генка брошенное Сычом обращение и, сияя, умчался разносить еду.

Сыч проводил его взглядом, зачерпнул борща, крякнул, зажмурился, отхлебнул еще.

— Эх, хорошо-то как… — выдохнул воин, но лицо его вдруг посерьёзнело. Он с явным сожалением отставил миску и положил тяжёлые ладони на стол.

— Ладно, Макс. Мы ведь к тебе не только с рогатнем приехали. Разговор к тебе есть.

— Так говорите. — Я присел напротив. — Только ешьте, чтобы еда не остывала.

— Генка! — крикнул Сыч через плечо. — Или как тебя… Взвару нам сообрази!

— Уже несу! Вы разговаривайте, не отвлекайтесь! — донеслось от печи.

Сыч хмыкнул, исполнительный, мол, чертёнок, и повернулся ко мне. Помолчал, собираясь с духом, кажется он всерьёз волновался.

— Антоний ведь перед смертью завещание оставил, — начал Сыч негромко. — Честь по чести, при свидетелях озвученное. И по завещанию тому всё его имущество отходит… тебе.

Я моргнул:

— Что всё? — не понял я.

— Так всё. Дом, а дом у него, сам знаешь, какой справный, Антоний абы как не строил. Запасы трав еще, а их там целая туча, я в этих вениках не разбираюсь, но Хорь говорит, что добра на годы хватит. Хорь, скажи.

— Угу, — закивал кожевник с набитым ртом.

— А ещё инструменты все, склянки, перегонный куб хитрый… Всё твоё, Макс.

Он выдержал паузу и покосился на Виктора:

— Ну? А ты скажешь что-нибудь?

Виктор лишь фыркнул, хмуро посмотрел на друга и отвернул лицо. Челюсти его были стиснуты так, что желваки выступили под кожей.

— Ясно, — вздохнул Сыч, но тут же забыл про друга и вернулся ко мне. — В общем так, есть у тебя теперь свой дом, парень. Настоящий. Так что это… Может, вернёшься к нам?

Я сидел, как громом поражённый:

— Ну ничего себе вы новостями ошарашиваете…

В голове гудело. Ещё недавно у бедного Макса не было ни-че-го. Голяк и пустота, лишь побои, издевки да чужие объедки. А теперь мне с двух сторон предлагают на выбор изменение судьбы для Макса. Тут таверна, которую мы поднимаем с Николаем, там, дом Антония, травы, инструменты, наследство человека, который один из немногих в том проклятом месте относился ко мне по-людски…

Вот жеж. Спасибо тебе Антоний, ты и после смерти умудрился обо мне позаботиться.

В горле встал ком. Я сглотнул его и медленно заговорил, подбирая слова:

— Сыч… Спасибо. Ты даже не представляешь, что это для меня значит. Но я пока тут обосновался, меня считай в семью приняли. Понимаешь? Нам с Николаем таверну отстраивать надо. Как я сейчас всё здесь брошу? — Я помолчал. — Да и, если по-честному… кроме пары человек меня в Дубовом Яру никто не ждёт.

— Что за глупости! — Сыч аж крякнул. — Тебя там все любят! Все только тебя и вспоминают! Варвара вон пытается что-то стряпать, но куда ей до тебя…

— Вот именно, вспоминают, — я усмехнулся. — Вспоминать проще, чем терпеть под боком, — Я бросил взгляд на Виктора, и не дав Сычу возразить, добавил мягче: — Слушай, как здесь с делами закончу, обязательно загляну. Слово даю. А там и разберёмся, что к чему. Пока же присмотрите за хозяйством Антония, а? Если не в тягость конечно. Если тебе что-то из добра его пригодится, бери, не спрашивая. Мне не жалко, Антонию бы тоже не было.

Сыч посмотрел на меня долгим взглядом. Потом медленно кивнул:

— Присмотрим, не сомневайся, — вздохнул он.

Он помолчал немного, а затем полез под стол, в дорожную суму.

— Да! Чуть не забыл. Мы тебе кое-что из Антониева добра уже привезли. Книги, как ты любишь! Там у Антония такая библиотека, я столько букв разом отродясь не видал. Всю не увезёшь, так что мы выбрали… — он замялся, — … самые красивые книжки.

— Самые красивые? — переспросил я, стараясь не рассмеяться.

— Ну а как? Я в науке не разбираюсь, — Сыч с достоинством выложил на стол два тома. — Выбирал по обложкам. Вот эта с золотом, глянь, какая. Эта в коже тиснёной. Её Хорь присоветовал, говорит, переплёт добротный.

Я бережно взял книги, как берут чужие письма.

Первая, что с золотом, оказалась… сборником сказок. Старинных, с витиеватыми буквицами. Я хмыкнул: ладно, сказки в этом мире — не всегда просто сказки, разберёмся.

Вторая и правда выглядела любопытно. На тиснёной коже темнели полустёртые буквы: «Сказания героя».

Что-то ёкнуло внутри. Будто взял в руки вещь, которая только тебя дожидалась.

— Спасибо, — сказал я тихо. — За всё спасибо, всем вам, — сердечно ответил я, и даже на виктора взглянул.

— Сочтёмся, — отмахнулся Сыч. — Борщом вот этим и сочтёмся. Наливай ещё, что ли!

Виктор весь разговор просидел тучей.

Генка ещё в самом начале поставил перед ним и борщ, и шаурму — всё как положено, с поклоном. Но еда стыла нетронутой. Виктор сидел, сложив руки на груди, и смотрел то в стену, то в окно, куда угодно, лишь бы не на меня и не на зал, который жил, шумел и пах моей стряпнёй.

— Да поешь ты уже! — Сыч в очередной раз пихнул его локтем. — Такой борщ стынет, это же преступление!

— Не лезь ко мне, — глухо отозвался Виктор. — Тебе нравится, вот и ешь. А у меня аппетиту нет.

— Всю дорогу был, а тут пропал…

— Сыч, Не лезь.

Сыч вздохнул и в который раз махнул рукой.

Я в этот момент как раз поднимался из-за стола — в зале назревал лёгкий бунт. Обеденный час набрал полную силу: народ прибывал, Генка не поспевал, а от столов уже неслось нетерпеливое: «Хозяин! А нам-то когда?» Толстяк Владислав, восседавший в центре зала, поймал мой взгляд и требовательно постучал пальцем по пустой тарелке:

— Макс, бургеры давай! Народ ждёт!

— И нам, и нам тоже! — подхватили сразу от трёх столов. — И побольше!

— Сейчас, — сказал я Сычу и Хорю. — Людей накормлю, заказы соберу и вернусь. Никуда не уходите.

— Может, помочь чего? — усмехнулся Сыч и покосился на соседа. — Виктор, поможем? Ты ж по этой части мастак.

Виктор проворчал что-то невнятное. Разобрать удалось только «в разносчики не нанимался». Сыч закатил глаза.

— Нет, я управлюсь, — рассмеялся я.

Я нырнул к своему столу и принялся за работу.

Руки делали всё сами: булки в печь, котлеты на чугун. Шкворчание, мясной дух на весь зал. Лук кольцами, зелень, белый соус слева, красный справа, накрыть, прижать, следующий. Генка подхватывал готовое и уносился в зал; я успевал ещё и борщ разливать, и за взваром Тихона приглядывать. Работа шла бодро и весело.

Краем глаза я видил стол с гостями. Сыч уже гудел в голос с местными мужиками. Травил байки: судя по взмахам ручищ, о чём-то героическом и вдвое приукрашенном. Хорь степенно беседовал о кожах и выделке с седым мужичком, который к нам еще не заглядывал. Ратибор наигрывал что-то, то и дело перекидываясь с людьми весёлыми фразами. Ника немного посидела у Сыча на коленях, пока тот машинально почёсывал её между ушей, но потом панда унеслась во двор, перед этим попытавшись утащить у меня со стола что-то вкусное.

И только Виктор сидел в этом тёплом гвалте, как валун посреди ручья. Мрачный, напряжённый, молчаливый. Зыркал из-под бровей по сторонам и молчал. К еде так и не притронулся.

Ну и ладно, ну и молчи.

Я поставил перед Сычом и Хорем по бургеру. С пылу с жару, сок из-под котлеты аж течёт, красный соус струится по пальцам. Поставил и перед Виктором. Молча, без комментариев.

— Это что ж за штуковина?.. — Сыч взял бургер двумя руками, примерился, куснул.

Замер, прожевал.

Посмотрел на бургер с уважением, как смотрят на достойного противника.

— Макс, — сказал он проникновенно, — вот теперь я окончательно понял, почему Гришка с Сёмкой по тебе воют.

Хорь лишь усмехался и молча ел. По скорости исчезновения бургера было ясно, что он оценил угощение по достоинству.

Виктор по-прежнему на свой даже не глядел. Зал гудел, требовал добавки, и для Виктора это было, как соль на открытую рану.

Владислав поглаживал переполненный живот и рассказывал Георгию что-то мечтательное и тостообразное. Вероника, дочь Георгия, похихикивала, то и дело выглядывая Нику. Несколько раз она смотрела на меня, но тут же отводила взгляд.

Генка носился между столов с довольной улыбкой на губах. Ратибор бренчал мелодии и иногда играл песни, на этот раз безопасные для себя.

Я стоял у рабочего стола, собирал очередной бургер и вдруг поймал себя на том, что счастливо улыбаюсь просто так. Просто радуясь этому моменту.

Вот сейчас я почувствовал себя счастливым. Кажется, впервые за всё время пребывания в этом мире.