Я сидела на холодном камне, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Было темно. Лишь слабый свет угасающего дня пробивался через маленькое круглое окно под потолком. Не окно, а отверстие, столь крохотное, что в него пролез бы разве что голубь.

Перед глазами все еще мелькали образы: Верт, падающий на пол, метла в моих руках, его крик: «Разведусь! Разведусь!» А потом распахивающаяся с грохотом дверь.

В лавку ворвались какие-то люди. Верт, брызжа слюной, завопил:

– Держите ее! Держите эту преступницу!

Двое мужичков схватили меня и оттащили от все еще распростертого на полу Верта.

– Гвин, что тут творится? Что стряслось? – спросил кто-то.

– Зовите вардманов, – плевался злобой Верт. – Эта негодная женщина отказалась исполнять супружеский долг и ударила меня.

– Ударила? Ударила мужа? – послышалось со всех сторон.

Вслед за зеваками в лавку вошло двое мужчин в серых мундирах. Они были вооружены пиками. Видимо, это и были стражники.

– Что тут происходит? – спросил один из них, бросив на меня подозрительный взгляд.

– Уважаемые вардманы, жена напала! Убить хотела! – Верт ткнул в меня мясистым пальцем, на котором красовался отросший острый ноготь.

– Это ложь! – закричала я. – Он пытался меня задушить! Хотел убить собственную жену!

– Ты ударила мужа? – спросил один из стражников.

– Да! Но это была самооборона, он хотел убить меня!

– Ударила мужа, – повторил он, будто записывая в невидимой книге список моих проступков. – Насилие над супругом.

– Насилие? Говорю же вам: он связал меня и хотел задушить подушкой, – крикнула я, пытаясь выкрутиться из рук тех двух мужчин, что вбежали в лавку первыми.

– Задушить? Что за глупости! – усмехнулся Верт. – Дурочка приняла любовные игры за попытку убийства.

Раздались смешки, но Верт тут же потер ушибленную поясницу и прошипел:

– Арестуйте ее, уважаемые вардманы. Я взял эту безродную в жены, пожалел, думал: умрет ведь глупая с голоду, а она вот как отплатила мне за мою доброту. Подняла руку! Огрела метлой! Отбила мне… – Он закашлялся, видимо, постеснявшись признаться, что я прошлась ему черенком метлы по пятой точке.

– Не верьте ему. Он врет! – зашипела я, но вардманы не слушали моих слов.

– Жена обязана повиноваться мужу, – сказал один из них спокойно. – Это закон. А здесь в Мидлморе, как нигде во всем Брейкморе, чтят букву закона.

– Это не закон! Это дикость! – завопила я.

Они не слушали моих криков, схватили меня за руки, вывернули их и толкнули в спину.

– Отведем ее в глот, пусть там разбираются, – сказали они.

Глот.

Еще несколько часов назад я не знала, что это. Теперь знаю. Глотом местные звали тюрьму.

Прежде чем вывести меня из дома Верта, на голову мне накинули мешок, а потом поволокли вдоль улицы. За мной вился шепоток, передававшийся от соседа к соседу:

– Жена Гвина Верта. Он ее пожалел бедняжку, в жены взял, а она его побила. Подняла руку на мужа!

Наконец-то мой позорный путь через весь город закончился, и меня бросили в темницу. Дверь захлопнулась. Засов грохнул, и я полностью осознала страшную правду.

Я не в Москве. И не в киностудии. Я не сплю, и я не умерла. Нет, там у себя, конечно, умерла, но попала не в рай и не в ад, а в совершенно другой мир. И этот мир вовсе не похож на те сказки, которые читала официантка Даша и о которых мне рассказывала. В ее книжках героини попадали в тела принцесс или знатных дам, красавиц, в которых обязательно влюблялся сам король, принц или властелин драконов.

А здесь… Здесь, в этом мире, все не как в книжках. Меня угораздило попасть в тело какой-то Сильваны Найтвейл, которую пытался задушить собственный муж. Убийство ему не удалось, зато он засадил меня в тюрьму.

– Черт бы все побрал, – выругалась я вслух.

Я едва могла сдержать дрожь. Колотило меня не от холода, а от осознания всего ужаса происходящего.

Я – Сильвана Найтвейл. Не Света Певцова, бариста из «Амброзио». Не девушка, которая мечтала о море и кофе. Я – женщина, которую муж хотел убить в первую брачную ночь. Женщина, которую арестовали за то, что она не умерла, а выжила. За то, что она подняла руку на мужа.

Это не мир, где принцы борются за сердце принцессы. И даже не мир, где я могла бы оказаться истинной для какого-нибудь драконьего генерала.

В этом треклятом Средневековье жена – собственность мужа. А собственность не имеет права на защиту.

Я закрыла глаза и прошептала:

– Господи… Что же дальше?

Вдруг в дальнем углу темницы что-то шевельнулось.

Я вздрогнула. Крысы? Только не это! Я жуть как боялась крыс.

Потом раздалось покряхтывание, и из темноты выползла… старуха. Я едва могла различить очертания ее фигуры, но видела, что была она в лохмотьях, с торчащими клоками волосами, с глазами, в которых светился лихорадочный блеск.

– Здравствуй, девочка, – прохрипела она.

– Здравствуйте, – пробормотала я.

– В первый раз в глоте?

– Да, – выдавила я.

– Ай, бедняжка. Ай, дурочка, – запричитала старуха. – За что тебя?

– Ни за что. Я ударила этого вонючего гада, который назвался моим мужем, только я не помню, чтобы выходила за него замуж! – выпалила я, совершенно забыв о том, что я теперь не Света, а Сильвана.

Вот уж кто дура так дура! Зачем она вышла замуж за Гвина Верта? Лица своего я еще не видела, но разглядеть фигуру время нашлось. Да с такой фигурой в той, моей первой жизни, точно не продаешь – хоть в топ-модели, хоть в актрисы!

– Нельзя женщине поднимать руку на мужа. Ох нельзя, – вздохнула старуха.

– И что со мной будет?

– Ты что, не знаешь законов? Не знаешь, что грозит за непослушание мужу?

– Нет, – помотала я головой. – Не знаю.

– Побьют палками и засадят в глот.

– Но он хотел меня задушить!

– А ты попробуй докажи, – рассмеялась старуха, в смехе ее веселья я не слышала, только боль и ужас, которые она пережила сама.

– Как это – докажи? Я же рассказала! – упрямо сказала я.

– Рассказала не значит доказала. Здесь женщину не спрашивают. Ее судят по словам мужа.

– Но это же… это же ужас! Какие-то темные века! – прошептала я растерянно.

– Ужас не ужас, а по закону Брейкмора ты преступница.

После некоторой паузы я спросила женщину:

– А ты за что здесь?

– За то же, за что и ты. Ударила мужа.

Я в ужасе уставилась на женщину.

– И сколько ты тут? – боясь услышать ответ, все же спросила я.

– Двадцать лет.

– Что? – Слова, полные искреннего ужаса, вырвались из груди, прозвучав так громко, что эхом разнеслись по темнице.

– Ага. Двадцать, – вздохнула она. – Думаешь, я старая? Мне всего-то сорок три. Это глот сделал из меня старуху. Ни волос не осталось, ни зубов.

– Что же получается? За такой проступок наказание – пожизненное заключение? – выдохнула я.

– Ну, если публично попросишь прощения, и муж тебя простит, то отпустят.

– Ты не стала просить прощения?

– Вот еще, – фыркнула женщина. – Молодая была да гордая, а потом… Потом, когда я бы и согласна была его попросить, было уже поздно.

– Почему? – дрожащим голосом спросила я.

– Помер он, муж-то. А закон говорит: если муж умер – жена остается в глоте до конца дней.

Я смотрела на женщину, и сердце сжималось от страха. Двадцать лет. За то, что ударила мужа. И ведь наверняка она сделала это не без причины, но никто не стал ее слушать.

И теперь я на том же пути. Кто знает, сколько еще десятков лет женщина проведет в застенках? А сколько я проживу в тюрьме?

На ум пришли крики Верта. Он грозил мне разводом…

– А что будет, если он разведется со мной? – спросила я.

Старуха вдруг усмехнулась.

– Разведется?

– Да. Он грозил мне этим.

– Соглашайся, – сказала женщина. – Развод – это лучше, хотя многие в Мидлморе считают, что нет ничего страшнее.

– Почему?

– После развода ты останешься нищей и окажешься без гроша за душой. Тебя сошлют за край света…

– Куда?

– В Эльтерру, – с трепетом и страхом прошептала женщина.

– В Эльтерру? – Отчего-то это название казалось мне знакомым. Где-то я его уже слышала. – Где это?

– На краю света. У Запредельных земель. Там, где карты заканчиваются.

– И что там?

– Ничего. Захолустный городишко, где живет всякий сброд: преступники, вольные люди, охотники. Каких ублюдков там только нету. Хорошим людям там не место. Там не выживет простой человек.

– Значит, это хуже тюрьмы?

– Нет. – Голос старухи прозвучал уверенно.

– Как нет?

– Лучше. Там нет глотов и нет законов. Говорят, там когда-то было привольно…

– Значит, изгнание в Эльтерру – это самое худшее наказание?

– Ага. Но для некоторых – это шанс.

– Почему? – непонимающе спросила я.

– Потому что в Эльтерре…

Она вдруг замолчала и отползла от меня в самый темный угол нашей камеры. Где-то раздавался звук лязгающего металла и шаги.

– Что? Что в Эльтерре? – нетерпеливо спросила я.

Но тут скрипнула дверь, и я зажмурилась от яркого света лампы, которую держал в руке стражник.

– Найтвейл! – рявкнул он. – Вставай! Тебя ждет суд!

Я вскочила, но прежде чем уйти, повернулась туда, где сидела старуха.

– Надеюсь, у тебя получится, – прошептала она. – Получится попасть туда, где все начиналось.

Дверь захлопнулась. Я шла по коридору за вардманом, дрожа и дергаясь от каждого шороха.

Я не знала, что за странное место эта Эльтерра. По словам старухи, это какое-то поселение, колония для отбросов общества, где царили свои законы и господствовал беспредел.

Может, стоит попросить прощение у Верта? Мелькнула в голове мысль.

Меня от нее передернуло, а когда я представила, что мне придется жить с ним как жене с мужем, меня чуть не вывернуло.

Даже если бы я согласилась повиниться, а Верт принял бы меня назад, где гарантия, что он не попытается убить меня снова?

Нет, ни за что я не вернусь к этому уродливому, брызжущему слюной женоубийце!