Рано утром Девочка просыпается и, увидев за окном солнце, сравнивает его с апельсином. Апельсин сладкий. Ей хочется сладкого. Осторожно ступая босиком, зажав в руке башмаки с колокольчиками, чтобы не разбудить Кавалера, она обшаривает буфет, кухонные полки и прочее, где могло бы заваляться что-нибудь сладкое. Увы, сладкого нигде нет.

Тогда Девочка тихонько отворяет дверь и бежит в кондитерскую лавку, просить у Кондитера конфет.

Кондитер — старый подсвечник, облитый свечными потеками, словно ромовая баба сахаром, — прежде чем продать вам что-нибудь, вконец измучает вас длинными поучениями и наставлениями.

Девочка. Здравствуйте…

Кондитер. Здравствуй, здравствуй… Ты почему не в школе?

Девочка. Я во вторую смену. Я зашла попросить у вас чего-нибудь сладкого.

Кондитер. По решению съезда зубных врачей сладкое отпускается детям в количестве не более ста граммов в сутки. Читай объявление. Читать умеешь?

Девочка. Умею.

Кондитер. Видно, не умеешь. Умела бы — не просила бы.

Девочка. Дайте мне, пожалуйста, одну конфету.

Кондитер. Ты сначала читать научись.

Девочка. Мне одну только…

Кондитер. А деньги у тебя есть?

Девочка. Дайте мне в долг, пожалуйста, я принесу.

Кондитер. В долг! Видали, какова?.. Э-э, чего это там у тебя звенит-бренчит?..

Кондитер прислушивается. Девочка переступает с ноги на ногу. Звенят колокольчики на ее башмаках. (Сережа потряхивает игрушечной сбруей, припасенной на этот случай.)

Девочка. Ну пожалуйста…

Кондитер. Если каждому да за пожалуйста, так я скоро голым ходить буду… Кто там звенит-бренчит?

Кондитер оглядывается.

Девочка. Ну пожалуйста…

Кондитер. Ступай прочь, ты мне надоела!.. Стой! Откуда у тебя эти башмаки?

Девочка. Не знаю. Я всегда в них.

Кондитер. А зачем бубенчики?

Девочка. Наверно, мода такая. И потом, если я потеряюсь, меня сразу найдет Кавалер.

Кондитер. Кавалер? Какой еще кавалер? Какие могут быть кавалеры у такой сопливой девчонки?!

Девочка. Дайте мне, пожалуйста, конфету, и я уйду. Я вам обязательно принесу деньги.

Кондитер. Деньги, деньги… Кавалеры, деньги. Деньги, кавалеры… Марш отсюда!.. Впрочем, стой. Пожалуй, я дам тебе конфет. В виде исключения, разумеется.

Шум за сценой. Шепот. Вдохновенный бред. Веркины лиловые щеки. Ее фланелевое платье, пахнущее солеными огурцами. Ее круглые глаза, не отрывающиеся от старого подсвечника и картонной девочки, которых я держу в руках…

Кондитер. Я дам тебе конфет. Но в залог — эти бубенчики.

Девочка. А как же Кавалер?

Кондитер. Опять кавалер?!

Девочка. Я больше не буду. Возьмите.

Девочка снимает башмаки.

Кондитер. Ну вот и прекрасно. Иди сюда…

Девочка. Ой! Конфет-то сколько!..

Кондитер. Это мой кондитерский склад. Ешь сколько влезет.

Девочка. Правда? Спасибо вам!

Кондитер. Но за это ты должна заворачивать конфеты в фантики. Целый день, с утра до вечера.

Девочка. Подумаешь! Это же так интересно!..

Кондитер. Посмотрим, посмотрим…

Кондитер захлопывает за нею дверь и поворачивает ключ в замке.

Кондитер. Попалась птичка. Теперь на крюк для порядка…

Сережа за моей спиной громыхает железяками. Он тоже импровизирует. У него для этого целый набор: бутылки, банки, молоток, куски жести, перегоревшие лампочки, чтобы их кокать…

Кондитер. Попалась дурочка. Мне давно нужна оберточница конфет. И бубенчики пригодятся. Устрою сигнализацию от воров.

Пот градом льет с меня. В горле жжет. Одним голосом я произношу монолог Кондитера. Другим — говорю за Девочку. Третьим — сообщаю многочисленные ремарки. Четвертым…

Вот он, четвертый голос: высокий, сверхблагородный, с оттяжкой в нос на конце каждой фразы…

Кавалер. Я должен найти ее во что бы то ни стало!

Кавалер видит кондитерскую лавку. На окне лавки стоят Кувшин и Графин.

Кавалер. Умоляю, помогите мне! Вы не видели Девочку? У нее башмаки с бубенчиками…

Кувшин. Девочку, стало быть, ищете? Э-хе-хе… А я вот женку ищу и никак найти не могу. Всю жизнь тут стою, у всех спрашиваю — никто не знает.

Графин. Увы, я тоже…

Кавалер. Простите, как зовут ваших дам? Если я встречу их или услышу что-нибудь…

Кувшин. Я Кувшин. Она, стало быть, Кувшиня.

Графин. Моя супруга — Графиня, милостивый государь.

Кавалер. Весьма польщен знакомством. Рад буду помочь. Так скажите, не проходила ли тут Девочка, башмаки у нее…

Графин. Нет-нет, не видел. Ничего не видел, никак, никогда, нигде, ниоткуда, нипочем не видел. Посмотрите, как я прозрачен. Разве я могу что-нибудь скрывать? Да вот и наш хозяин. Спросите-ка лучше у него.

Из кондитерской выходит Кондитер и плотно запирает за собой дверь.

Кавалер. Добрый человек, здравствуй!

— ОН НЕ ДОБРЫЙ, НЕ ДОБРЫЙ! ОН ГАД!..

Это крикнула Верка. Сережа показывает ей кулак.

Кавалер. Скажи, добрый человек… Ты Девочку не видел? Башмаки у нее с бубенчиками. Ушла из дому, я спал, очень беспокоюсь.

Кондитер. Нет, ваше превосходительство, не видел.

— ВРЕТ! ВРЕТ! — Веркин горячий шепот.

Кавалер. Называй меня просто — товарищ Кавалер.

Кондитер. Нет, господин товарищ Кавалер, не видел я никакой Девочки.

— В ЧУЛАНЕ ОНА! В ЧУЛАНЕ!

— Верка, заткнись!..

Кавалер. Она так любит сладкое. Эта пагубная страсть может завести ее непоправимо далеко…

Кондитер. Прощайте, господин товарищ Кавалер, поищите в другом месте.

Кавалер. Прощай…

Кавалер уходит по дороге, Кондитер — к себе в лавку.

Графин. Какой милый Кавалер! Сама учтивость. А осанка! Сразу видно, фигура! Подмигнуть бы ему: дескать, здесь Девочка-то…

Кувшин. Хозяин тебе подмигнет. Осколков не соберешь.

Графин. Как бы я хотел стоять на столе у такого вот изысканного господина!

Кувшин. Прикрути пробку!

Графин. Кувшинное рыло — оно кувшинное и есть. Булькать кислым квасом — единственное, на что ты способен. Вот найду мою Графиню, и мы тотчас уедем отсюда. Надоело это отвратительное окно, засиженное мухами.

Кувшин. Валяй, уезжай. Твое место для моей женки сгодится. А про эти разговорчики я хозяину-то доложу…

Графин. Бессовестный негодяй!

Кувшин. Э-э, совесть для благородных!

Графин. Мерзкий холуй! Во-первых, ты ничего не докажешь без свидетелей, а во-вторых, я дороже тебя. Я из чистого стекла! Меня хозяин ценит! А глиняные болваны вроде тебя на каждом углу валяются.

На пороге появляется Кондитер.

Кондитер. Что за спор? Разорались тут, бездельники. Ну, какие новости? Куда пошел этот общипанный Кавалер?

Кувшин. Налево, хозяин.

Графин. Налево, именно налево! Вне всякого сомнения, налево, хозяин!

Кондитер. Отлично. Направлю-ка я туда Мохнатое…

Страшно. Уже страшно. Одно только слово произнес — и страшно.

Мохнатое… Что это? Кто? Зачем? Почему Мохнатое?..

Неизвестно.

Неизвестно, потому и страшно.

Всем страшно, кто сидит передо мною — на полешках, на фанерках, а то и просто на асфальте.

А я еще ничего не показывал, я только произнес слово…

Впрочем, нет, страшно не всем.

На коротком толстом бревне рядышком сидят Кумачи — Коля, Паша, Васька. Васька — младший из Кумачей. Он смотрит представление не просто глазами — ртом распахнутым, носом, всем своим круглым улыбчивым лицом. Васька больше всех похож на мать. У него такой же аккуратный, с точечками веснушек нос, аккуратный круглый подбородок, серые глаза и неожиданно густые пушистые брови на маленьком лице.

Коля — старший из Кумачей и вообще старший во дворе. Он молчалив, задумчив, бледен, словно какая-то болезнь подтачивает его изнутри. Сначала мне казалось, что Коля неодобрительно относится к моей затее с театром детское баловство, мол… Но потом он стал приходить к нам домой и брать книжки для чтения. Читал он медленно, аккуратно, книги всегда возвращал обернутыми в газету. Неожиданно и не скоро вспоминал подробности, которых я не замечал и не помнил, потому что читал те же книжки бегом, захлебываясь, пропуская абзац за абзацем. Во дворе Коля держал дистанцию со всеми, и никто никогда не смел ему крикнуть: «Колька!»

Паша — средний брат — больше всех походил на отца, дядю Романа. Такой же быстрый, ловкий, рыжеватый, с хитрецой в узких зеленоватых глазах. Ему тетя Маша поручала поливать двор из шланга. В эти минуты он был царь и бог, но без капельки гонора, необыкновенно щедрый ко всем. То устроит фонтан, подняв шланг вертикально вверх (так и вижу, как вода играет с солнечным лучом!), то обольет кого-нибудь, а тот визжит от радости — сам напросился. То в виде особого расположения даст подержать медный наконечник шланга (пишу и чувствую, как он бьется в руках, холодный наконечник, как дрожит шланг от напора воды, как скатываются с асфальта, гонимые водой, круглые комочки пыли, как свежо пахнет промытый асфальт, как дымится на солнце его серая, крупнозернистая, потрескавшаяся корка).

Кумачи смотрели мое представление спокойнее других, они были не из того теста, чтобы пугаться при виде клочка рыжего меха.

Остальные зрители были младше годами, а потому — непосредственнее. Они переживали по-настоящему, и Мохнатое пугало их почти всерьез.

…Вот прямо передо мной сидит Верка. Она осунулась, и глаза ее, всегда выпуклые, блестящие, куда-то ушли, провалились, а под ними легли тени. И белая она. Я даже представить не мог, что лиловые щеки могут так бледнеть.

Мне тоже страшно, но страх мой веселый. Мурашки ползут по спине, а мне радостно. Мне радостно оттого, что я все могу. Скажу слово — смеются. Скажу другое — трепещут. Я могу все.

Две картонные коробки для обуви склеены донышками. В одной коробке кондитерская. В другой — конфетный склад. Повернул коробку — новая сцена. На складе штабелями лежат конфеты в ярких фантиках. Много конфет. Дорогих! Зрители ахают. Они не знают, что под фантиками хлебные катыши.

Девочка плачет на складе. Девочка хочет домой. От конфет у нее болят зубы, она мечтает о соленом огурце. Девочка плачет и зовет друзей. Но нет у нее больше бубенчиков, и не слышит ее Кавалер. А Матрос и подавно не слышит. Как вы помните, он отправился в плавание. Нелегко вернуться домой оттуда, где Атлантический океан загибается за мыс Доброй Надежды.

Кондитер кричит:

— Эй, девчонка, сколько конфет обфантила?

— Три тысячи пятьсот восемьдесят семь…

— А сколько съела?..

Девочка молчит. Она тихо плачет. Кувшин и Графин хихикают на окне, стараясь хихикать погромче, чтобы хозяин слышал.

Позвольте, как же мы забыли, что у Матроса есть перстень и что этот перстень волшебный?.. Стоит затуманиться и потускнеть камню, Матрос ни минуты не задержится в путешествии. Где бы он ни был — сразу спешит домой: дома неладно.

Корабль падает в пучину. Снова встает на волну. Паруса — в клочья. Руль — пополам. Да, нелегко вернуться домой…

А Кавалер? Ну да, конечно, он один на грустной вечерней дороге. Он призывно играет на флейте. Он горько взывает, он обещает Девочке каждый день покупать ее любимые вафли, только бы она вернулась домой. Он согласен терпеть насмешки, ехидные замечания и капризы…

Где-то близко звенят колокольчики. Кавалер бросается в ту сторону.

— Это ее колокольчики!..

Тогда тихо, вкрадчиво, осторожно я выдвигаю из-за спины руку. В руке — Оно. То, чему так трудно подобрать название. Оно рыжее и мохнатое. Оно шевелится, и оно бесшумно. Его не сразу заметишь, а когда заметишь, будет поздно…

— Гляди, гляди, там мохнатое! — кричит Верка.

И в ту же самую минуту я слышу еще один голос, голос Сережи. Он кричит: «Полундра!» — и я сразу вижу то неожиданное и страшное, чего не видят зрители, потому что сидят спиной к воротам. Из подворотни, согнувшись в три погибели, ступая ритмично и прытко, словно на пружинах, хоронясь за поленницами дров, неожиданно выскакивая оттуда и быстрыми перебежками пересекая двор, взмахивая деревянными мечами, саблями и щитами, в блестящих шлемах-кастрюлях и шлемах-коробках из-под торта, к нам приближается неисчислимая, несокрушимая, неумолимая орда дома одиннадцать. И впереди — сам Чингисхан.

Он уже близко. Я вижу его кривую жестокую улыбку, его усики, нарисованные углем, и театральный бинокль, болтающийся на груди. Он торжествует сейчас, Чингисхан. Шутка ли — с такой армией незаметно войти в стан врага, окружить его, беспомощного, безоружного, неспособного сопротивляться… Набег! Классический черный набег!

— Полундра! — отчаянно кричит Сережа и бросается вперед, чтобы защитить меня и театр своей грудью. Бесстрашный верный Сережа!

Боевой клич Чингисхана, подхваченный его армией. Крики и плач моих зрителей. Звон стекол. Дребезжание старой помойки, на которой пляшут победители.

Бежать поздно. Не глядя, я сгреб все, что мог, за пазуху и упал на землю, прикрыв собою свое богатство. Пусть колотят, пусть! Я не боюсь! Выдержу! Лишь бы их спасти — Матроса, Кавалера, Девочку!..

Я вижу, как горохом рассыпаются по двору мои зрители, как с гиком и свистом догоняют их враги и плашмя лупцуют мечами.

Я вижу Сережу, окруженного целой толпой. Вот он стоит, держится, мелькают его светлые кудрявые волосы, сжатый кулак… Но еще секунда, и Сережа исчез.

Потом я вижу Кумачей — они стоят у стены, все трое, рядом, плечо к плечу, отбиваются руками и ногами. Потом я перестаю видеть и Кумачей.

Ноги Чингисхана мнут и топчут корабль Матроса, втаптывают в лужу белые паруса. А рядом трое мальчишек отнимают что-то у Верки. Верка визжит, катается по асфальту… Вот один взвыл:

— Она кусается! — и отскочил в сторону.

Этот крик послужил почему-то сигналом к отступлению. Даже Чингисхан, который сидел на мне верхом и уже вцепился в мои волосы, для острастки рыча и повизгивая, — даже он ослабил свою хватку.

— Холера! — закричал он вслед своему войску. — Куда, холера?!

Ему не ответили. Тогда он вскочил на ноги и, пихнув меня напоследок носком сапога, побежал к воротам.

В высоко поднятой руке он держал знакомый предмет, похожий на скипетр. Где-то я видел этот предмет, но сейчас не мог узнать его издалека.

Вражеская орда рассеялась так же внезапно, как и появилась.

Плачевное зрелище. Двор усеян обрывками цветной бумаги, картона, тряпок. Кто-то плачет, кто-то прикладывает к глазу осколок зеленого стекла. Я вытаскиваю из-за пазухи Матроса, Девочку… А где Кавалер? Вот Кувшин, Графин, вот рыжая рукавица…

Неужели его утащили враги? Чего только не представляется моему воображению: огонь, пляшущая орда, скорчившаяся в огне фигурка Кавалера… Я бросаюсь к воротам.

— Постой, постой!

Подбегает Верка. Протягивает руку. На грязной ладошке — Кавалер. Шляпа порвана пополам, шпага держится на волоске, левая нога сломана, а флейты нет!..

Я сталкиваюсь с Веркиным взглядом. В нем еще не остыла отчаянная смелость, безрассудная решимость: в бой так в бой! До конца так до конца! Кусать, щипать, рвать зубами, но не отдать! Ни за что на свете не отдать!

Верка стоит передо мною в рваном, замызганном платьице. Шаровары спустились ниже колен. Косицы расплелись. Чулки веером лежат вокруг бареток. Верка смутилась, опустила голову.

Я внимательно разглядывал ее и, казалось, видел впервые.

Лицо у Верки продолговатое, яйцом, острым кончиком книзу, к подбородку. А подбородок… Бывают такие лимоны, с шишечкой на одном конце. Эта шишечка и есть Веркин подбородок.

Рот у Верки круглый, маленький, полуоткрытый, и оттуда влажно светятся зубы. Глаза голубые и словно плавают в тумане. Волосы кое-как разобраны, а пробор — винтушкой через всю голову, и на лоб, прямо к носу, свисают пять-шесть длинных прямых волосков. Нос у Верки приплюснутый — от переносицы и ниже, почти до самого кончика, но вдруг, спустившись почти донизу, он меняет форму, выпрыгивая вперед острым клювиком.

И еще: плечи у Верки покатые-покатые, а шея длинная-длинная, и оттого вся Верка — особенно если она в узеньком платье — похожа на бутылку с длинным горлышком.

Может показаться, что это описание находит в Веркином облике смешные и нелепые черточки. Ничего подобного. Просто я вдруг увидел, как она не похожа на всех. И подумал: а не такая уж она маленькая.

Надо было сказать ей «спасибо». А я смутился. Да мне и в голову не пришло. Верке — спасибо?..

Кто-то тронул меня за плечо. Сережа.

— Они украли Кондитера, — мрачно сказал он.

— Да?.. — Я все еще смотрел на Верку. — Ладно. Пускай подавятся.

Теперь я понял, что держал в руке Чингисхан: это был мой старый медный подсвечник, облитый потеками стеарина.