Морикай вёл меня через лабиринт коридоров, не оглядываясь, не проверяя, следую ли я.

Просто шёл — широкими шагами, уверенными, как хозяин замка, не сомневающийся, что его приказам подчинятся. Крылья волочились за ним, живое складывалось аккуратно, мёртвое скребло по каменному полу, оставляя царапины. Звук был ужасным — скрежет камня по камню, как ногти по грифельной доске, только глубже, болезненнее.

Каждый раз, когда каменное крыло касалось пола, его плечи напрягались. Едва заметно. Линия шеи твердела, мышцы под кожаным доспехом каменели. Боль. Постоянная, ноющая, никогда не отпускающая.

Он не показывал её. Но я видела.

Сколько лет он живёт с этим? Десятилетия? Столетия?

Часть меня — глупая, мягкая часть, которую я ненавидела — хотела спросить. Предложить помощь.

Остальная часть — разумная, выжившая — напомнила: он не друг. Он тюремщик. Держи дистанцию.

Я шла следом, каждый шаг отдавался болью в лодыжках. Ожоги пульсировали в такт сердцебиению, кожа стягивалась, лопалась при движении.

Я стиснула зубы, не позволяя себе застонать.

Не покажу слабость. Не ему.

Коридоры были узкими, холодными. Каменные стены, покрытые трещинами, из которых пророс мох — зелёный, влажный, пахнущий землёй и забвением. Потолок низкий, давящий. Факелы горели редко — магические, как в главном нефе, пламя без дыма, голубоватое, призрачное.

Тени танцевали на стенах, искажённые и живые.

Собор был лабиринтом. Коридор переходил в другой, тот — в лестницу, лестница — в развилку. Я пыталась запоминать путь (инстинкт, выработанный годами бегства от Инквизиции), но всё сливалось.

Если попытаюсь сбежать, заблужусь и умру от голода в этих стенах, прежде чем найду выход.

Мысль была неприятной. Но, может, реалистичной.

— Как далеко? — спросила я, прерывая тишину. Голос эхом отразился от стен, вернулся приглушённым.

Он не замедлился, не обернулся.

— Почти.

— Ты говорил это три коридора назад.

— Тогда перестань спрашивать.

Очаровательный.

Я закатила глаза, хотя он не видел.

Комната, которую он показал, была... кельей.

Другого слова не подобрать.

Узкая, аскетичная, холодная как склеп. Каменные стены — голые, без украшений, без гобеленов, ничего, что смягчило бы жёсткость. Окно — маленькое, без стекла, просто прорезь в камне — пропускало ночной ветер, холодный, пахнущий лесом и дождём.

Кровать — если это можно было назвать кроватью — стояла у дальней стены. Узкая, деревянная рама, матрас тонкий, покрытый серым одеялом, которое видело лучшие дни... столетия назад.

Стол у окна — маленький, с одной кривой ножкой, покрытый пылью толщиной в палец. Стул — сломанный, без спинки, бесполезный.

Всё.

Никаких свечей, ковров, даже простого комфорта.

Я остановилась в центре, оглядывая "комнату".

— Уютно, — сказала я сухо.

Морикай стоял в дверном проёме, руки скрещены на груди.

— Это не дворец. Если хочешь роскоши, можешь вернуться в Ашфелл. Уверен, Инквизиция устроит тёплый приём.

Я обернулась, встретила его взгляд и позволила губам растянуться в подобии улыбки, холодной, лишённой тепла.

— Сарказм. Как оригинально. Учился этому тысячи лет?

Бровь приподнялась, и в серебряных глазах плеснуло что-то опасное.

— Ты хочешь поговорить об оригинальности? — Он наклонил голову. — Ты, которая стояла на костре и проклинала толпу вместо того, чтобы молить о пощаде?

Пауза, усмешка стала острее:

— Мы оба не слишком оригинальны, ведьма. И это, пожалуй, единственное, что у нас общего.

Я фыркнула, дошла до кровати, опустилась на край, медленно, осторожно, проверяя, выдержит ли конструкция мой вес.

Матрас был жёстким, как камень. Одеяло пахло плесенью, временем и чем-то ещё, старостью, может, или просто забвением, которое пропитало каждую нить.

Дом, милый дом.

Горькая мысль, но я оттолкнула её. Жаловаться бессмысленно. Альтернатива была хуже: костёр в Ашфелле. Эта келья, какой бы ужасной она ни была, всё равно лучше, чем гореть заживо.

Морикай всё ещё стоял в дверях, наблюдая за мной с выражением, которое я не могла прочитать. Не враждебным, но и не дружелюбным, просто оценивающим, будто он пытался понять, из чего я сделана, сломаюсь ли я под давлением или выстою.

Пусть смотрит. Я не сломаюсь. Не для него.

Я встретила его взгляд прямо, не моргая, не отводя, и спросила то, что грызло меня с момента, как мы вошли в эти проклятые коридоры:

— Мы всё ещё в мире людей? Или ты унёс меня в Подгорье?

Голос вышел тверже, чем я чувствовала.

— Граница, — ответил он после паузы, и голос был ровным, безэмоциональным. — Собор стоит на грани между мирами. Не полностью в Подгорье, но и не полностью в мире смертных. Между.

Он наклонил голову, изучая мою реакцию.

— Именно поэтому Инквизиция не могла найти это место столетиями. Барьеры держат не только людей снаружи, но и сам собор скрытым, невидимым для тех, кто не знает, где искать.

Между мирами.

Мороз пробежал по спине, не от ветра из окна, а от осознания.

Я была не просто в ловушке физически. Я была между мирами, в месте, где законы людей не работали, где магия фейри была сильнее, древнее, опаснее.

Сбежать отсюда будет не просто трудно. Это будет почти невозможно.

Но я не позволила страху проявиться на лице, просто кивнула, принимая информацию, запоминая её.

— Понятно.

Между нами повисла тишина, наполненная невысказанными вопросами, которые ни один из нас не был готов задать вслух. Он продолжал стоять в дверном проёме, наблюдая за мной с тем же оценивающим выражением, и я не могла понять, чего он ждёт. Благодарности? Страха? Подчинения?

Ничего из этого он не получит. Не сегодня.

Я откинула волосы с лица, встретила его взгляд прямо и спросила с толикой сарказма, который был единственной защитой, оставшейся у меня:

— Что-то ещё? Или будешь стоять и смотреть, как я сплю?

Он выпрямился, отталкиваясь от косяка двери, руки опустились вдоль тела, но пальцы всё ещё были напряжены, точно готовые схватить оружие в любой момент.

— Твои раны. Их нужно обработать. Иначе инфекция начнётся к утру, и тогда ты будешь бесполезна, — сказал он наконец, кивая на мои ноги, на подол платья, где ткань прилипла к обожжённой коже и потемнела от крови и сукровицы.

Бесполезна.

Слово кольнуло больнее, чем должно было, но я не показала этого.

— У меня нет ничего для обработки. Никаких трав, бинтов, даже чистой воды. Так что, боюсь, придётся рискнуть инфекцией, — ответила я ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он смотрел на меня ещё мгновение (оценивающе, точно решая, стоит ли вообще тратить усилия), а потом коротко кивнул.

—Подожди здесь.

Голос стал чуть мягче, но всё ещё без эмоций.

Он развернулся, и шаги эхом удалились по коридору, растворились в тишине, оставив меня одну в этой ледяной, пустой келье.

Я выдохнула долго, медленно, позволяя напряжению стечь с плеч, и огляделась снова, на этот раз медленнее, внимательнее, ища то, что могла пропустить в первый раз.

Комната была пустой, да. Но не совсем неиспользованной.

Пыль на столе была тонким слоем, не таким толстым, как должна быть после лет (или столетий) забвения. Кто-то заходил сюда. Недавно. Убирал? Проверял?

Одеяло на кровати было сложено аккуратно, края подвёрнуты ровно, не скинуто небрежно, как можно было ожидать в заброшенном месте.

И на подоконнике (я заметила только сейчас, когда свет от факела в коридоре упал под правильным углом) стояла свеча, маленькая, оплывшая, воск стёк и застыл причудливыми наплывами, но фитиль был цел, не сгорел полностью.

Кто-то жил здесь. Или он готовил эту комнату... для меня?

Второе казалось странным, нелогичным.

Шаги вернулись, тяжёлые, размеренные, узнаваемые. Морикай появился в дверном проёме, неся деревянный поднос. На нём: глиняный кувшин с водой, потрескавшийся от времени, но целый; чаша, такая же древняя; несколько маленьких пузырьков из тёмного стекла, где жидкость внутри переливалась зеленоватым; и аккуратно сложенные полоски чистой (удивительно чистой) ткани.

Он поставил поднос на стол, смахнув пыль рукой. Облако поднялось и повисло в воздухе, мерцая в свете от коридора.

Развернулся ко мне, и выражение на лице было... профессиональным, отстранённым, как у целителя, который видел тысячи ран и больше не чувствовал ничего, кроме необходимости залатать их.

— Убери ноги на кровать, — сказал он, и это был не вопрос, не просьба. Приказ.

Я скрестила руки на груди, подняла подбородок, встречая его взгляд прямо.

— Пожалуйста.

Он моргнул, брови слегка сошлись.

— Что?

— Слово "пожалуйста". Попробуй использовать. Обещаю, не убьёт.

Я наклонила голову, позволяя губам растянуться в холодной улыбке.

Секунда тишины.

Я видела, как в его взгляде что-то мелькнуло. Раздражение? Удивление? Что-то похожее на нежелание признавать, что я права? А потом он вздохнул, долго, медленно, как человек, столкнувшийся с самым утомительным существом за всю свою бесконечную жизнь.

— Убери ноги на кровать. Пожалуйста, — повторил он с нарочитым терпением, произнося последнее слово так, что оно капало ядом.

Удовлетворение разлилось тёплой волной.

Я улыбнулась шире, искреннее на этот раз.

— Видишь? Не так больно.

Он фыркнул и отвернулся к подносу, начал готовить то, что принёс.

Я подняла ноги на кровать, откинулась спиной на стену, наблюдая за ним, за тем, как его большие руки (руки, которые могли убивать, ломать, уничтожать) аккуратно откупоривали пузырьки, смачивали ткань, готовили всё с точностью, которая говорила о многолетнем опыте.

Он делал это раньше. Много раз. Лечил раны. Свои? Чужие?

Вопросы роились в голове, но я не задавала их вслух. Не сейчас.

Он подошёл с подносом, опустился на край кровати рядом с моими ногами, аккуратно, оставляя пространство между нами, не касаясь больше, чем необходимо.

Невыносимо близко, чтобы чувствовать себя комфортно. Слишком далеко, чтобы понять, что он думает.

Взял мою лодыжку осторожно, пальцы легли на кожу выше ожога, избегая прямого контакта с раной, и я почувствовала жар его ладони.

— Это будет больно. Мазь сначала жжёт, потом придёт онемение, — предупредил он, не глядя на меня, сосредоточенный на ране.

— Я переживу, — ответила я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала.

— Увидим.

Он взял смоченную ткань и начал промывать ожог, медленно, аккуратно, стирая засохшую кровь, грязь, остатки обгоревшей ткани.

Боль взорвалась мгновенно.

Жгучая, ослепляющая, будто он поднёс факел снова, только на этот раз напрямую к ране. Я вдохнула резко, зубы впились в губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови, руки схватили одеяло, сжались до побелевших костяшек.

Не закричу. Не дам ему увидеть, как мне больно.

Но слёзы навернулись сами, горячие, предательские, размывающие мир в мутное пятно.

Он не комментировал, не останавливался, просто продолжал работать, методично, профессионально, с точностью лекаря, который делал это сотни раз и больше не чувствовал сострадания к пациенту.

Промыв рану полностью, отложил ткань. Взял один из пузырьков (тёмно-зелёное стекло, жидкость внутри мерцала странным светом), откупорил его.

Запах ударил волной, резкий, травяной, что-то вяжущее и горькое. Мята, шалфей и ещё что-то, что я не могла опознать, но что заставляло мою кожу покрываться мурашками.

Магия? Или просто редкие травы, о которых я не знаю?

Он налил немного на чистую ткань, посмотрел на меня быстро, оценивающе.

— Готова?

— Просто делай, — процедила я сквозь стиснутые зубы.

Он кивнул и приложил ткань к ране.

Мир взорвался белым.

Жжение было таким сильным, таким всепоглощающим, что на секунду я перестала дышать, перестала думать, существовало только это — агония, пожирающая всё остальное. Крик застрял в горле, задушенный силой воли, но стон всё-таки вырвался, тихий, жалкий, который я уже ненавидела, как только услышала.

Слабость. Ты показала слабость.

Но потом, медленно, мучительно медленно, жжение начало стихать, уступая место онемению, тёплому, странному, почти приятному, как тёплая вода, обволакивающая кожу.

Я выдохнула дрожаще, неровно и заморгала, прогоняя слёзы, заставляя мир вернуться в фокус.

Морикай работал молча, уже переходя ко второй лодыжке, повторяя процесс: промывание, мазь, бинты. Лицо оставалось нечитаемым, сосредоточенным, он не смотрел на меня, не проверял, как я справляюсь, просто делал то, что нужно, как задачу, которую необходимо выполнить.

Когда закончил, обмотал обе лодыжки чистой тканью, аккуратно, плотно, но не слишком туго, чтобы не нарушить кровообращение, и отпустив мою ногу, отстранился.

— Готово. Не мочи раны следующие два дня. Меняй повязки каждое утро. Мазь на столе, бери сколько нужно.

Голос был ровным, деловым.

Он встал, взял поднос с окровавленными тканями и пустыми пузырьками, направился к двери.

— Отдыхай. Завтра начнём.

Начнём что?

Вопрос завис на губах, но он уже почти вышел, и я позвала, не думая:

— Морикай.

Он остановился на пороге, не оборачиваясь, силуэт замер в дверном проёме, тёмный на фоне тусклого света факелов в коридоре.

— Спасибо. За... это. За то, что помог, — выдавила я, и слова давались тяжело, потому что благодарность всегда была для меня сложной, особенно когда она была искренней.

Секунда тишины, долгая, натянутая, будто он взвешивал, отвечать ли вообще.

— Не благодари меня. Я не делаю это из доброты, — сказал он наконец, голос был глухим и пустым.

Слова ударили, ледяные, безжалостные, напоминающие о том, где я, кто я для него. Инструмент, средство к цели, ничего больше.

Он шагнул в коридор, но остановился снова, замер, будто борясь с чем-то внутри.

— И, Верена?

Использовал моё имя, и оно прозвучало странно из его уст, мягче, чем "ведьма", но не тепло, скорее... задумчиво.

— Дверь не запирается. Можешь ходить, куда хочешь по собору. Изучать, читать, что угодно.

Пауза. Голос стал тише, опаснее:

— Но если попытаешься покинуть собор, выйти за пределы барьеров...

Он не закончил, не нужно было. Угроза висела в воздухе, тяжёлая, как надгробный камень.

Сбежишь — поймаю. Верну. И тогда узнаешь, каким я могу быть, когда не сдерживаюсь.

Он ушёл, шаги затихли в глубине коридора, растворились в тишине.

Дверь осталась открытой, намеренно, я была уверена. Напоминание: ты не узница за решёткой, но и не свободна. Клетка просто больше.

***

Лодыжки пульсировали тупой болью, но мазь работала. Онемение распространялось, заглушая худшее, оставляя только ломоту, с которой можно было жить.

Тело требовало сна, но разум отказывался отключаться, цеплялся за детали дня, который никогда не должен был случиться.

Сегодня я стояла на эшафоте, готовясь гореть. Сейчас я лежу в кровати крылатого фейри, в соборе, спрятанном от мира, связанная сделкой, которую не понимаю.

Как быстро жизнь может перевернуться.

Открыла глаза, посмотрела на распахнутую дверь, на тёмный коридор за ней.

Он сказал, что дверь не запирается. Что я могу ходить, куда хочу.

Проверить это? Посмотреть, правда ли он дал свободу, или это очередная ложь, красиво упакованная?

Искушение было сильным, но усталость была сильнее. И ноги едва держали меня, завтра будет не лучше. Изучение собора может подождать.

Нужно выживать. А для этого нужны силы.

Натянула одеяло выше, подтянула колени к груди, и мысли начали расплываться, терять чёткость.

Что он хочет от меня? Какое проклятие думает, что я смогу снять?

Крыло. Каменное крыло. Проклятие фейри, превращение в камень? Медленное, мучительное...

Но я не знаю, как исцелять такое. Мама не учила. Книг не было. Всё, что я знала о магии О'Кифов — это то, что её боялись, что за неё убивали.

Что будет когда он поймёт, что я бесполезна?!

Холод сжал сердце, но я оттолкнула страх.

Завтра. Разберёшься завтра. Сегодня ты жива. Этого достаточно.

Сон пришёл медленно, тяжёлый, без видений, милостивое забытье, которое поглотило всё: боль, страх, вопросы без ответов.

Последнее, что я осознала перед тем, как провалиться — запах. Не плесени одеяла, не сырости камня.

Запах грозы. Пепла. Чего-то дикого.

Его запах, въевшийся в мою кожу, когда он нёс меня сквозь ночь.

И странное, опасное ощущение, что впервые за годы я засыпала, зная, что кто-то стоит между мной и опасностью.

Не привыкай к этому, прошептал последний остаток сознания. Это временно. Всё временно.

Но я уже спала и не услышала предупреждения.

***

Проснулась от холода и осознания того, что жива.

Глаза открылись медленно, ресницы слиплись от слёз или пота, и моргала, пока мир не обрёл чёткость.

Где я?

Секунда пустоты.

Потом память вернулась, не медленно, не мягко, а обвалом.

Эшафот. Огонь. Морикай, падающий с неба. Полёт. Собор. Сделка.

Проклятие.

Села резко. Голова закружилась, мир накренился. Схватилась за край кровати, ожидая, что вот-вот упаду, но головокружение прошло, оставив только тупую боль в висках.

Глубокий вдох. Выдох.

Успокойся, Верена. Ты жива. Пока.

Огляделась медленнее, оценивая.

Комната была такой же, как вчера. Серый утренний свет лился сквозь окно, принося запах леса: сырой земли, хвои, чего-то дикого.

И стужу. Всевышние, она была вездесущей, просачивалась сквозь стены, воздух, впивалась в кожу, несмотря на одеяло. Я дрожала, обхватив себя руками, пытаясь сохранить хоть немного тепла.

Но было кое-что новое.

Взгляд зацепился за угол у двери.

Там стоял деревянный таз, простой, потемневший от времени, но чистый. В нём была вода с лёгким запахом трав. Рядом лежал кусок мыла (грубого, но настоящего!) и сложенная холстина для умывания.

Морикай оставил это? Когда? Ночью, пока спала?

Мысль о том, что он заходил, пока я спала, была... странной. Тревожной и одновременно почти утешающей.

Рядом с тазом, прислонённое к стене, стояло ведро с крышкой. Для туалетных нужд.

Хоть что-то.

И на краю стола, там, где вчера лежали только пузырьки с мазью, теперь лежало ещё кое-что: деревянный гребень (зубья местами сломаны, но функциональный) и аккуратно сложенное платье.

Подошла, подняла его осторожно, разворачивая.

Монашеское. Простое, из грубой серой ткани, которую носили служители в старых аббатствах. Длинное, с рукавами до запястий и скромным вырезом. Старое, очень старое, судя по выцветшей ткани, но чистое и целое. И явно теплее, чем моё разорванное, обгоревшее платье.

Он оставил мне одежду. Воду. Мыло. Гребень.

Почему?

Потому что не хочет, чтобы я выглядела как попрошайка? Или... забота?

Последняя мысль была опасной, и я её оттолкнула.

Прагматизм. Вот и всё. Ему нужна здоровая помощница, не умирающая от грязи и стужи.

Но всё равно что-то в груди потеплело.

Посмотрела вниз на себя.

Платье всё ещё на мне, то самое серое (мамино, последняя память о ней). Теперь оно было разрушено. Подол обгорел, почернел, истлел местами, обнажая ноги выше лодыжек. Рукава грязные, в пятнах крови и сажи, один разорван у плеча.

Выглядела как труп, выкопанный с кладбища. Подходящий образ для некроманта.

Горькая усмешка коснулась губ.

Прежде чем переодеться, нужно увидеть. Понять, что от меня осталось.

Взгляд упал на дальний угол комнаты, туда, куда ночью не доставал свет.

Что-то блеснуло там, тускло, еле заметно.

Прихрамывая пошла к углу, игнорируя протестующую боль в лодыжках.

Осколок зеркала.

Маленький, треугольный, не больше ладони, прислонённый к стене, покрытый пылью и паутиной. Рама когда-то была резной, но теперь дерево потрескалось, отвалилось кусками.

Подняла его, стёрла пыль рукавом.

Поверхность была мутной, покрытой пятнами от времени, но достаточно ясной, чтобы увидеть.

Посмотрела.

И выдохнула резко, звук вышел странным, задушенным, будто кто-то ударил в живот.

Всевышние.

Лицо, смотрящее на меня из зеркала, было чужим.

Бледная кожа, такая белая, что вены проступали синими линиями на висках, на шее. Тёмные круги под глазами, глубокие, фиолетовые, как синяки, которые никогда не заживут. Скулы острее, чем помнила, щёки впалые. Губы потрескались, кровоточили в уголках.

Похудела. Когда? В заточении? Или раньше, когда еда была роскошью?

Волосы выглядели отвратно. Светлые, длинные, всегда моя гордость (мама говорила, что они как летнее солнце, редкость среди О'Кифов), теперь спутаны, потемнели от грязи и сажи, местами обгорели на концах, пахли дымом и смертью. Попыталась провести пальцами, но они застряли в узле и болезненно рванули.

Безнадёжно.

Но хуже всего были глаза.

Светлые, серо-голубые, которые мама называла "зимним небом", и в них было что-то... опустошённое. Мёртвое. Как будто огонь, который не успел сжечь моё тело, сжёг что-то внутри — надежду, веру, саму способность чувствовать что-то, кроме страха.

Горло болезненно сжалось, затрудняя дыхание. Слёзы жгли за веками, поднимались горячей волной, требуя выхода.

Нет. Не сейчас. Не здесь.

Стиснула зубы, заставила их остаться внутри, не позволяя ни одной капле упасть, потому что если начну плакать сейчас, не знаю, смогу ли остановиться.

Кто ты теперь, Верена?

Девочка, которая пряталась с мамой в лесу, смеялась над её историями о фейри? Или та, что стояла на эшафоте и проклинала толпу, не дрогнув?

Или кто-то другой? Кто-то новый, рождённый в огне и спасённый проклятым сидом?

Вопрос повис без ответа.

Опустила зеркало, положила обратно к стене. Руки дрожали, не от стужи теперь, а от чего-то глубже, темнее.

Страх. От того, что не узнаю себя. От того, что девочка, которой была, умерла где-то между тюрьмой и костром, и я не заметила.

Отвернулась от зеркала.

Достаточно. Увидела достаточно.

***

Разделась быстро, сняла разорванное платье, оставив его грязной кучей на полу. Стужа укусила обнажённую кожу мгновенно, мурашки побежали по рукам, по спине, но заставила себя подойти к тазу.

Окунула холстину в воду, отжала и начала смывать грязь, сначала с лица (осторожно, избегая ссадин), потом с шеи, рук, всего, до чего могла дотянуться. Вода темнела от сажи, крови, пота трёх дней в тюрьме и одной ночи на костре, который чуть не убил.

Мыло пахло резко, чем-то травяным, может, шалфеем или розмарином, но оно смывало грязь, и это было всё, что имело значение.

Когда закончила, кожа была красной от стужи и трения, но чистой. Впервые чистой за... сколько? Неделю?

Вытерлась остатками холстины, дрожа, зубы стучали, и быстро натянула монашеское платье.

Ткань была грубой, царапала кожу, но тёплой, намного теплее, чем мамино тонкое платье. Длинное, почти до щиколоток, скрывало обожжённые ноги, разорванную кожу.

Лучше. Намного лучше.

Взяла гребень, попыталась провести по волосам.

Застрял мгновенно.

Стиснула зубы, дёргая, распутывая узел за узлом, игнорируя боль, когда волосы рвались. Это заняло вечность, но постепенно узлы поддавались, волосы становились более-менее гладкими, хотя концы были безнадёжно обгоревшими.

Придётся срезать. Позже. Если найду нож.

Оставила гребень и вернулась к кровати, села на край, начала разматывать повязки, медленно, осторожно, потому что в некоторых местах ткань прилипла к коже, и отрывать было больно. Шипела сквозь стиснутые зубы, но продолжала, пока обе лодыжки не оказались обнажены.

Ожоги под повязками выглядели... лучше.

Определённо лучше, чем вчера. Краснота оставалась, волдыри тоже, но края начали затягиваться. Бледно-розовая новая кожа пробивалась сквозь обожжённую. Без признаков инфекции, без гноя, без того тошнотворного запаха гниения.

Мазь работает. Магия? Или просто очень древние знания?

Взяла пузырёк со стола, открыла. Запах ударил снова, резкий, травяной, вяжущий. Нанесла толстым слоем, не жалея.

Жжение вспыхнуло (короткое, терпимое) и быстро сменилось онемением, тёплым и странно успокаивающим.

Перевязала свежими полосками ткани, которые он оставил, завязала узлы аккуратно, как учила мама.

Готово.

Встала, проверила движение. Боль пульсировала, но тише, приглушённее. Могла ходить, почти не хромая.

Достаточно хорошо.

Подошла к двери, коснулась холодной железной ручки. Толкнула. Выглянула в коридор. Пустой, тихий, только далёкое эхо капающей воды где-то в глубине собора нарушало тишину.

Куда теперь?

Не помнила путь обратно в главный неф, ночью всё было размытым от усталости и боли. Лабиринт коридоров, лестниц, поворотов сливался в одно серое пятно.

Вперёд, значит. Найду его. Или заблужусь и умру от голода в этих стенах.

Весёлые перспективы, Верена.

***

Я шла медленно, держась за стену для равновесия, потому что ноги всё ещё не были готовы к полноценной ходьбе, а каждый шаг отдавался тупой болью в лодыжках. Коридор был узким, давящим, стены смыкались с обеих сторон, а факелы горели редко. Магическое голубоватое пламя отбрасывало дрожащие тени на камень, которые двигались странно, будто живые.

Повернула направо, потому что налево вёл только мрак, без факелов, без света, и инстинкт шептал, что туда не стоит идти без веской причины.

Коридор привёл к лестнице, вниз, узкой, ступени скользкие от влаги и покрытые мхом, который делал каждый шаг опасным.

Вниз или вернуться?

Любопытство победило осторожность. Спустилась, держась за стену. Внизу был ещё один коридор, длинный, холоднее предыдущего, и в воздухе висел запах сырости, земли, чего-то древнего и забытого.

Заблудилась. Окончательно.

— Потерялась, ведьма?

Голос за спиной заставил меня подскочить, сердце рвануло в горло, и я обернулась так резко, что качнулась. На секунду показалось, что упаду, но схватилась за стену, пальцы впились в холодный камень.

Морикай стоял у верха лестницы, руки скрещены на груди, одна бровь приподнята в немом вопросе. Крылья сложены за спиной, живое и мёртвое, контраст, который всё ещё поражал каждый раз.

Как долго он там стоял? Наблюдал, как я блуждаю по его мёртвому собору, словно мышь в клетке.

Раздражение вспыхнуло, горячее и неожиданное.

— Нет. Просто изучаю архитектуру. Очень... каменистая, — соврала я, вызывающе поднимая подбородок.

Он спустился по ступеням, медленно, размеренно, каждый шаг отдавался гулким эхом, заполняя узкое пространство, а каменное крыло волочилось за ним, скребя по ступеням с тем же мучительным звуком, что и ночью.

Скрежет. Снова и снова.

Он остановился в шаге от меня, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд.

В утреннем свете (тусклом, сером, просачивающемся откуда-то сверху сквозь невидимые щели) он выглядел иначе, чем ночью.

Хуже.

Тёмные круги под глазами стали глубже, почти чёрные. Линии у рта, на лбу были выгравированы болью, столетиями мучений, которые невозможно забыть. Челюсть покрыта тёмной щетиной.

Он не спал. Или спал плохо, терзаемый проклятием, которое не даёт покоя даже ночью.

Жалость кольнула (острая и нежеланная) и я оттолкнула её силой.

Не моя проблема. Не моя боль. Я здесь, чтобы выжить, не жалеть.

— Изучаешь, — повторил он с сомнением, и его взгляд сузился, оценивая меня так же внимательно, как я только что наблюдала его. — В восточном крыле. Старые кельи, пустующие сотни лет.

Он наклонил голову, и что-то в этом жесте было хищным, опасным.

— Или ты искала выход?

Я встретила серебро его глаз прямо, не отступая.

— А если искала? — Голос вышел тверже, чем я чувствовала. — Ты сказал, что я не узница. Значит, имею право изучать свою тюрьму.

— Не тюрьму, — поправил он. — Дом.

— Разница минимальна, когда нельзя уйти.

Его губы дёрнулись, не улыбка, что-то острее, опаснее.

— Философия с утра пораньше, — заметил он, и в голосе послышалось что-то похожее на одобрение. — Интересно.

Пауза, потом он пожал плечами, и крылья дёрнулись следом: живое плавно, мёртвое с хрустом, который заставил меня поёжиться.

А потом его взгляд скользнул вниз, медленно, оценивающе, изучая меня с той же тщательностью, с которой изучают карту перед походом в неизведанные земли.

Задержался на платье. Потом поднялся к волосам, которые я прибрала в косу.

Что-то мелькнуло в серебре его глаз, быстро, чтобы понять что. Удовлетворение? Что я воспользовалась тем, что он оставил?

Я почувствовала, как нервозность поднимается волной, неконтролируемая и раздражающая, и рука метнулась сама (инстинктивно, без команды разума), заправляя выбившуюся прядь за ухо, хотя это было совершенно не нужно.

Идиотка. Почему ты нервничаешь? Это просто взгляд.

Но его взгляд не был «просто». Он был пристальным, взвешивающим, видящим больше, чем я хотела показать.

И когда он опустился ещё ниже, к ногам, я увидела, как что-то в его лице изменилось.

Брови сошлись.

Не много. Едва заметно. Но линия между ними углубилась, а челюсть напряглась.

Босые ноги.

Я стояла на ледяном камне босиком, и пальцы инстинктивно поджались, пытаясь уменьшить контакт с полом, который жёг холодом не меньше, чем огонь вчера жёг жаром.

Его взгляд задержался там, на моих ногах, на том, как я пыталась балансировать на внешней стороне стоп, избегая давления на обожжённые лодыжки, и что-то в его выражении стало... жёстче.

Раздражение? На меня? На себя?

— Обувь, — сказал он наконец, и голос был глухим и недовольным. — Не нашёл ничего подходящего. Всё, что осталось... слишком большое. Развалится на тебе.

Не извинение. Просто констатация факта, которая почему-то звучала как упрёк самому себе.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть безразличной, хотя ноги уже начинали неметь от стужи.

— Не твоя вина.

— Моя вина, что не нашёл замену, — возразил он, и тон стал резче.

Но потом, без слов, без предупреждения, он опустился на одно колено передо мной.

Что?

Моё дыхание застряло в горле.

Его рука метнулась за пояс, достала…

Чулки.

Длинные, шерстяные, грубой вязки, серо-коричневые. Явно мужские, монашеские, чересчур большие для моих ног.

И две тонкие кожаные полоски.

Он посмотрел на них, потом на меня и я увидела что-то странное в серебре его глаз.

Неловкость.

— Это... — Он осёкся, будто подбирая слова. — Чулки. Не обувь, но хоть что-то. Камень холодный, особенно в подземелье.

Он протянул их, но когда я потянулась взять, его рука не отпустила.

— Сядь, — приказал он, кивая на ступень. — Или упадёшь, когда будешь надевать на повязки.

Я опустилась на ступень, медленно, не сводя с него глаз, не понимая, что происходит.

Он на коленях. Передо мной. Держит чулки. Ничего нелепее я не могла себе вообразить.

Морикай застыл, и в этой позе, склонившись, он всё ещё возвышался, заполняя пространство. Крылья сложились за его спиной, живое прижалось плотно, перья шелестели едва слышно, а мёртвое безжизненно свисало, край каменного крыла касался пола.

Но что-то в этом было... другим.

Не угрожающим.

Уязвимым?

Он взял мою лодыжку, осторожно, пальцы легли на кожу чуть выше бинтов, избегая прямого контакта с раной. Я почувствовала жар его ладони, который просачивался сквозь тонкую ткань и впитывался в мою кожу.

Горячий. Непомерно горячий для обычного прикосновения, будто внутри него расправленная лава.

— Большие, — пробормотал он, не глядя на меня, сосредоточенный полностью на ноге. — Возможно будут сползать. Но теплее, чем ничего.

Чёрные волосы упали на лицо, когда он наклонился ниже, и я увидела, как несколько прядей коснулись его скул, спутались с щетиной, которая была темнее, чем ожидала.

Он начал натягивать первый чулок, аккуратно, стараясь не задеть повязку, и я невольно следила за движением его рук. Большие, покрытые шрамами (один пересекал костяшки, другой вился по запястью), с длинными пальцами, которые могли ломать, убивать, уничтожать, но сейчас касались моей кожи с той же осторожностью, что и вчера.

Ткань скользила по коже, грубая шерсть царапала, но не неприятно, огибала ступню, пятку, поднималась к лодыжке.

Дальше.

К икре, где я испытала каждое движение его пальцев, разглаживающих складки ткани.

К колену.

А потом его руки скользнули ещё дальше, туда, где кожа была тоньше, нежнее, где никто не касался меня так, и дыхание застряло в горле.

Я не дышала.

Не могла.

Потому что это было чрезмерно... много.

Близко. Интимно. Странно.

Он надевает мне чулки. Крылатый фейри, проклятый, опасный, стоит на коленях и натягивает шерстяную ткань по моей ноге, и его пальцы оставляют след жара везде, где касаются.

Потом он взял одну из кожаных полосок.

— Подвязка, — пояснил он коротко, и голос был хриплее обычного, будто что-то застряло в горле. — Иначе сползёт.

Он обвёл кожаный ремешок вокруг моей ноги, туда, где заканчивался чулок, и пальцы скользили по открытой коже, когда он затягивал, проверял натяжение, завязывал узел. Касания были лёгкими, почти невесомыми, но каждое отпечатывалось в моей памяти, как клеймо.

Его руки. На моём бедре.

Щёки вспыхнули алым, предательски, кровь прилила к лицу так быстро, что стало жарко, несмотря на холод собора. Я уставилась в стену, прикусив губу так сильно, что почувствовала металлический привкус.

Не смотри на него. Не думай об этом. Это ничего не значит.

Но каждое касание оставляло след, который впитывался в кожу и пульсировал в такт сердцебиению.

— Вторая, — сказал он, и я услышала напряжение в голосе, которое он пытался скрыть, но не смог полностью.

Он взял мою вторую ногу и повторил всё: натянул чулок (ткань скользила, царапала, грела), провёл рукой по икре, разглаживая складки, поднялся к колену, потом дальше, к бедру.

Запах грозы усилился, смешался с чем-то ещё, чем-то тёмным и диким, что исходило от него, когда он был так близко. Пепел и озон, кожа и что-то металлическое, первобытное, что заставляло мой пульс ускоряться помимо воли.

Обвёл подвязку вокруг бедра, затянул, завязал. Пальцы задержались на мгновение дольше, чем нужно, и я почувствовала, как его дыхание сбилось, стало неровным.

Потом он убрал руку резко, будто прикосновение обожгло.

Он всё ещё не вставал, всё ещё оставался на колене, и взгляд его скользнул вверх: от ступней, обёрнутых серой шерстью, к икрам, к коленям, к тому месту, где заканчивались чулки и начинались кожаные подвязки, врезавшиеся в кожу бедра.

И задержался.

Дыхание стало быстрее, грудь вздымалась чаще. Я видела это, находясь так близко, видела, как линия его шеи напряглась, как вена на виске пульсировала.

Глаза потемнели — серебро поглотила чернота расширенных зрачков. Челюсть сжалась так, что мышцы под кожей вздулись.

Напряжение стало осязаемым, густым, как туман в подземелье.

— Дважды за два дня занимаешься моими ногами, — голос вышел легче, чем я чувствовала, почти насмешливым. — У тебя какая-то особая привязанность к моим конечностям, фейри? Или это входит в обязанности хозяина собора?

Эффект был мгновенным.

Он моргнул резко, будто я влепила ему пощечину, и встал так быстро, что я вздрогнула от внезапности движения.

Развернулся спиной, и я увидела, как плечи напряглись под кожаным доспехом, как руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Крылья дёрнулись, живое расправилось на секунду, перья встали дыбом, потом снова прижались.

— Пойдём, — бросил через плечо, голос был ровным, контролируемым, каждое слово выговаривалось с видимым усилием. — Покажу выход.

И начал подниматься, не оборачиваясь, шаги быстрые, почти поспешные.

Я встала, чувствуя тепло, которое поднималось от ног и добиралось до сердца, и последовала за ним вверх по лестнице.

Но Морикай обернулся на полушаге, недовольно бросив:

— И постарайся не отставать. Не хочу искать тебя позже в склепах.

Я хмыкнула, коротко, без юмора.

— Склепы? Серьёзно?

Голос вышел суше, чем я ожидала.

— Ты пытаешься напугать меня мёртвыми? Меня? О'Киф?

Усмешка коснулась моих губ, холодная и острая.

— Я хоронила людей с семи лет, Морикай. Мыла тела, закрывала глаза умершим, читала молитвы над свежими могилами, когда другие боялись подойти. Спала на кладбище, когда мне некуда было идти.

Я шагнула ближе, вызывающе поднимая подбородок.

— Мёртвые не пугают меня. Никогда не пугали. Они спокойнее, честнее и добрее, чем большинство живых, которых я знала.

Пауза. Я наклонила голову, позволяя усмешке стать острее.

— Так что если думал произвести впечатление угрозами о склепах... попробуй что-нибудь другое. Это не сработает.

Секунда тишины.

Он смотрел на меня, и я видела, как выражение его лица менялось на глазах. Удивление сменилось чем-то другим.

Интересом. Настоящим, живым, который заставил серебро в его глазах засветиться ярче.

Потом уголок его рта пополз вверх, медленно, превращаясь в кривую усмешку, которая была почти... восхищённой.

— Боги и демоны, — пробормотал он, качая головой. — Ты действительно другая.

Он выпрямился, и крылья дёрнулись за спиной.

— Хорошо. Без угроз склепами, — голос стал легче, почти насмешливым. — Пойдём посмотрим на выход. Может, лес испугает больше, чем мертвецы.

Он развернулся и начал подниматься по лестнице.

Я последовала, и на губах играла довольная улыбка.

***

Мы поднялись по лестнице и прошли через лабиринт коридоров. Он вёл уверенно, я следовала, пытаясь запомнить путь, но всё сливалось: поворот налево после колонны с ангелом, чьё лицо стёрлось временем; направо у той арки с треснувшим замковым камнем; вверх по короткой лестнице с пятнадцатью ступенями.

Безнадёжно. Я никогда это не запомню.

Ещё один длинный коридор. Ещё две лестницы вверх. И наконец Морикай остановился перед массивной дверью, дубовой, почерневшей от веков, покрытой резьбой, которая когда-то была детальной, а теперь стёрлась до неразличимых контуров.

Ангелы? Крылья? Битва? Невозможно сказать.

Он толкнул её одной рукой, легко, будто тяжёлое дерево весило не больше пера. Петли взвыли протестом, дверь распахнулась, и утренний свет хлынул внутрь, ослепительный после полумрака коридоров.

Я зажмурилась, прикрывая глаза ладонью, пока они не привыкли к яркости.

Мы вышли на ту самую площадку, где он приземлился ночью, широкую, треснувшую, заросшую мхом. Но с другой стороны. Влажная зелень была скользкой даже сквозь толстую шерсть чулков, и я двигалась осторожно, боясь поскользнуться.

Я направилась к краю площадки, туда, где камень обрывался, открывая вид, и когда увидела, что за ним, дыхание на мгновение застряло в горле.

Всевышние и демоны.

Лес простирался во все стороны, бесконечное море тёмной зелени, волнующееся на ветру, который поднимался снизу и нёс запах сырой земли, хвои, дождя и диких вещей. Деревья были древними, огромными, стволы толщиной в три обхвата, кроны смыкались так плотно, что земля внизу тонула в постоянной тени.

Утренний туман стелился между стволами белыми лентами, превращая лес в нечто призрачное, нереальное, как иллюстрацию из старых сказок, где герои заблудились навсегда.

Красиво.

Смертельно опасно.

Абсолютно непроходимо.

Я сделала ещё шаг к краю и посмотрела вниз.

Высоко. Запредельно высоко.

Собор стоял на утёсе, возвышаясь над лесом. Головокружительная высота. Земля внизу казалась игрушечной, деревья — не больше травинок.

Прыжок убил бы прежде, чем я успела бы вдохнуть.

— Видишь? — Голос Морикая за спиной был мягким, почти сочувствующим, но с оттенком удовлетворения. — Ближайший город в трёх днях пути. Через лес, который ты видишь. Без дорог, без троп, без ориентиров.

Он подошёл и встал рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела, контрастирующее с холодным ветром.

— Волки, медведи и кое-что похуже бродят там, — продолжил он, кивая на лес. — Без провизии, без оружия, с ранеными ногами...

Он посмотрел вниз, и я проследила за его взором.

Мои ноги в чулках, нелепо огромных, но тёплых.

Что-то мелькнуло в его глазах, быстро, прежде чем он скрыл.

— Ты дойдёшь до опушки. Может. Если очень повезёт. — Голос стал суше. — Дальше начинаются патрули Инквизиции. Дороги, деревни, всё под надзором. Ищейки обучены специально для поиска таких, как ты.

Он повернулся ко мне и встретил мой взгляд.

— Как только выйдешь за пределы барьеров собора, они почуют тебя. Кровь О'Кифа имеет... особый запах для их собак. — Пауза. — Час, может два, прежде чем найдут. Свяжут. Притащат обратно в Ашфелл.

Голос упал ниже, стал жёстче:

— И на этот раз я не буду там, чтобы спасти.

Тишина легла, между нами, тяжёлая.

Я смотрела на лес, ветер трепал мои волосы и холодил лицо. Правда была горькой, но неоспоримой.

Он прав. Проклятый, высокомерный ублюдок абсолютно прав.

Бежать — самоубийство.

Я развернулась к нему, скрестила руки на груди и встретила его взгляд прямо.

— Тогда, полагаю, нам лучше найти способ снять твоё проклятие быстро. Пока я не сошла с ума от скуки в твоём "доме".

Что-то мелькнуло в его лице. Удивление? Уважение?

Он посмотрел на меня дольше, чем нужно, и что-то в серебре его глаз потеплело, едва заметно, но я поймала.

Уголок рта дёрнулся вверх.

— Едкая с самого утра, — заметил он, и голос стал мягче, почти одобрительным. — Мне нравится.

Он развернулся к двери и небрежно махнул рукой.

— Идём. Покормлю тебя. Не хочу, чтобы ты умерла от голода прежде, чем станешь полезной.

Полезной.

Слово кольнуло, напоминая о том, кем я являюсь для него. Инструмент. Средство к цели. Ничего больше.

Но я не показала, как оно задело, и просто последовала за ним обратно в собор, прочь от вида на лес, от холодного ветра, от иллюзии свободы, которой никогда не было.

Дверь закрылась за нами с глухим, окончательным стуком.

И я поняла (не головой, а где-то глубже, в том месте, где живут инстинкты выживания) что я в ловушке. Красивой, древней, окутанной магией, но ловушке.

И единственный выход — через него, через сделку, которую не понимаю, через проклятие, которое не знаю, как снять.

Но я выживала раньше в худших условиях. Выживу и здесь.

Верена не из тех, кто сдаётся!

***

Кухня оказалась в западном крыле, далеко, через лабиринт коридоров, которые я никогда бы не нашла сама

Морикай вёл молча, не оборачиваясь, не проверяя, следую ли я, просто шёл широкими, уверенными шагами.

Мы миновали ещё одну развилку, спустились по короткой лестнице и вошли в просторное помещение.

Кухня.

Большая, намного больше, чем нужно для одного существа. Очаг занимал всю дальнюю стену: огромный, закопчённый, с железной решёткой для котлов. Столы (длинные, массивные, деревянные) стояли рядами, покрытые толстым слоем пыли. Полки вдоль стен ломились от банок, мешков, связок трав, большинство из которых давно высохли и превратились в пыльный хлам.

Окно высоко под потолком пропускало серый утренний свет, тусклый, призрачный, делающий всё похожим на театральную декорацию.

Пахло старостью, пылью, забвением.

Как будто здесь не готовили годами.

Может, так и есть.

Морикай прошёл к одному из столов, смахнул пыль рукой, и облако поднялось золотистым в утреннем свете. Указал на лавку.

— Присаживайся. Долго стоять на ногах ещё рано.

Не приказ на этот раз. Почти забота.

Я опустилась на лавку, морщась, когда ноги запротестовали. Боль пульсировала в лодыжках, но терпимо. Мазь работала хорошо.

Он скрылся в кладовой в углу, и звуки донеслись оттуда: стук, шуршание, тихое проклятие на том плавном языке фейри.

Морикай вернулся, неся деревянный поднос. На нём: буханка хлеба (тёмная, плотная, пахнущая кисло); кусок сыра (твёрдый, желтоватый); банка с чем-то тёмным, похожим на варенье; кувшин с водой.

Он поставил поднос на стол между нами и сел напротив.

Не изящно, просто опустился на лавку тяжело, как будто вес крыльев тянул его вниз. Каменное крыло ударилось о край лавки с глухим стуком, и он поморщился.

Быстро. Скрыл за секунду. Но я видела.

Даже сидеть больно.

Я отвела взгляд, не желая, чтобы он заметил моё наблюдение.

— Ешь, — сказал он, толкая поднос ближе. — Не знаю, когда ты ела последний раз нормально, но выглядишь так, будто умрёшь от голода в ближайшие часы.

— Спасибо за комплимент, — парировала я сухо, но руки уже тянулись к хлебу.

Разломила буханку (корка была твёрдой, но мякиш мягким, свежим) и взяла кусок.

Запах ударил в нос: дрожжи, соль, что-то травяное.

Я откусила и жевала медленно, наслаждаясь вкусом, простым, но настоящим.

Всевышние, как давно я ела что-то нормальное?

В тюрьме Инквизиции кормили жижей (серой, безвкусной, которую невозможно было понять). До этого Тамсин делилась своим пайком, но его едва хватало.

Это было пиром.

Морикай наблюдал, не касаясь еды. Руки сложены на столе, серебряные глаза следили за каждым моим движением.

Жутковато. Но я не показала дискомфорта.

Взяла сыр, откусила. Солёный, острый, с пикантностью выдержанного.

— Ты не ешь? — спросила я между кусками.

— Фейри не нужно много еды, — ответил он ровно. — Магия питает нас иначе, чем смертных.

— Тогда зачем хлеб? Сыр? — Я указала на поднос. — Если ты не ешь, зачем держать припасы?

Пауза. Что-то дрогнуло в его лице, едва заметно, как тень, которая пробежала и исчезла.

— Привычка, — сказал он наконец. — Когда-то я был... другим. Ел. Спал. Делал вещи, которые делают живые существа.

Голос стал глуше:

— Иногда забываю, что это прошло.

Тишина легла, между нами, тяжёлая.

Я не знала, что сказать. Соболезнование казалось лицемерным, жалость — оскорбительной.

Я просто продолжила есть, давая ему пространство.

Он внезапно встал, пошёл к очагу и начал разжигать огонь. Дрова были сложены рядом, сухие, несмотря на сырость собора.

Движения точные, экономные. Большие руки, покрытые шрамами, складывали дрова, потом пальцы щёлкнули. Искра вспыхнула и упала на растопку.

Пламя взметнулось вверх.

Магия. Он зажёг огонь магией, не кремнем.

Он вернулся, сел и смотрел в огонь, спиной ко мне. Я видела только профиль, резкий, будто вырезанный из гранита.

— Почему ты здесь один? — вырвалось прежде, чем я подумала.

Он не обернулся.

— Потому что никто не хочет жить с проклятым.

— Были другие? До меня?

Теперь он посмотрел через плечо, и серебряные глаза нашли мои.

— Один. Давно, — голос был пустым. — Он ушёл. Или я прогнал. Не помню. Не важно.

Он вернулся к огню.

— После этого решил, что одиночество проще. Меньше боли, когда никого не теряешь.

Одиночество проще.

Слова ударили в грудь, резонировали с чем-то глубоким, что я не хотела признавать.

Я понимала. Всевышние, я понимала невероятно хорошо.

После мамы я тоже решила, что одиночество безопаснее: не привязываться, не любить, не терять снова, потому что каждая потеря отрывала кусок души, и я боялась, что скоро не останется ничего.

Но одиночество не делало боль меньше, просто другой — тихой, ноющей, никогда не проходящей.

Однажды я впустила кого-то. Тамсин. Она нашла меня на улице, замерзающую, голодную, и не прошла мимо, как остальные. Дала кров, еду, тепло, которого я не заслуживала. Стала сестрой, которой у меня никогда не было.

И я благодарна. За каждый день, за каждую крошку доброты, которую она дала мне.

Но теперь её нет рядом. Может, арестовали за укрывательство ведьмы. Может, хуже.

И снова я одна.

Горло сжалось, но я оттолкнула эту мысль силой.

Не сейчас. Не здесь.

Я доела хлеб молча, запила водой (холодной, чистой, с привкусом камня).

— Спасибо, — сказала я, отодвигая поднос. — За еду.

Он кивнул, не глядя, но что-то в линии его плеч смягчилось, едва заметно, но я поймала.

Ему важно, что я поела. Почему? Прагматизм? Или что-то ещё?

— Готова? — спросил он.

— К чему?

Теперь он обернулся полностью и встал.

— К экскурсии. Хочешь знать, где живёшь, правда? — Вновь усмешка скользнула по губам, острая. — Или будешь блуждать каждое утро, пока не упадёшь в какой-нибудь яму и не сломаешь шею?

— Звучит заманчиво, — парировала я, вставая. — Но, думаю, экскурсия лучше.

— Разумно.

Он направился к двери, остановился на пороге.

— Идём, ведьма. Покажу тебе твою новую тюрьму во всей красе.

Я закатила глаза, но последовала.

***

Экскурсия началась с главного нефа.

Мы вернулись туда через те же коридоры, но на этот раз Морикай шёл медленнее, останавливался у поворотов, указывая на ориентиры: треснувшую колонну, арку с осыпавшимся камнем, ступени, покрытые мхом определённого оттенка зелёного.

— Запоминай, — сказал он, бросая на меня короткий взгляд через плечо. — Не хочу тратить время, вытаскивая тебя из заброшенных крыльев каждое утро.

— Может, нарисуешь карту? — предложила я с невинностью, которую не чувствовала.

— Может, научишься ориентироваться, — парировал он сухо.

Очаровательный.

Главный неф при дневном свете был ещё более впечатляющим, чем ночью.

Свечи погасли (магия не работала днём, или он просто гасил их на рассвете?), но серый свет проникал сквозь разбитые витражи высоко над головой, окрашивая каменный пол и колонны в призрачные тона: бледный синий, выцветший красный, золотой, который больше походил на тусклую медь. Колонны отбрасывали длинные тени, которые двигались, когда облака за витражами плыли по небу. Пыль танцевала в лучах света, поднималась золотистыми облаками с каждым нашим шагом.

И книги.

Тысячи проклятых книг, заполняющих каждый угол, каждую нишу.

Я остановилась, просто глядя, пытаясь охватить масштаб. Они были везде: громоздились башнями до самого потолка, лежали на столах, на полу, на ступенях лестниц, ведущих к верхним галереям. Некоторые стопки были такими высокими, что покачивались опасно, грозя обрушиться от малейшего касания.

Как один человек, один фейри, мог столько собрать?

Я подошла к ближайшей башне и провела пальцами по корешкам. Кожа на них была старой, потрескавшейся, некоторые осыпались под прикосновением, оставляя коричневую пыль на моих пальцах.

Названия выцветшие, едва различимые. Многие на языках, которых я не знала: завитки и руны, которые могли быть чем угодно. Некоторые на общем:

«Анатомия демонов и способы их изгнания».

«Запретные ритуалы: предупреждение для неразумных».

«Кровь Подгорья: легенды Дворов».

«Крылатые фейри: история».

«Некромантия: от основ до...»

Остальное стёрлось.

Сердце подскочило, застучало быстрее, и пальцы сжали подол платья инстинктивно, сминая грубую ткань.

Здесь есть книги о некромантии. О фейри. О проклятиях.

Может, где-то среди них ответ. Как разбудить магию, которая спит, хотя не должна.

Мимолётная мысль проскользнула следом, опасная, тёплая:

И если найду способ для себя... может, попутно найду что-то и для него.

Я оттолкнула её. Рано так думать. Опасно привязываться к его проблемам, как к своим.

— Могу читать? — спросила я, не отрывая взгляда от корешков, и голос прозвучал более нетерпеливым, жадным, чем я хотела показать.

— Это часть сделки, — голос Морикая эхом прокатился по нефу, отразился от сводов и вернулся приглушённым. — Ты ищешь лекарство. Значит, нужны знания.

Он подошёл и встал рядом, достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела, исходящее волнами и контрастирующее с холодом собора. Указал на разные секции широким жестом:

— Северная сторона: ангелология, демонология, история крылатых, проклятия. — Его рука переместилась. — Западная: некромантия, кровавая магия, запретные ритуалы. Всё, что церковь сжигала бы вместе с владельцем.

Голос стал суше:

— Южная — хаос. Всё, что не влезло в остальные категории. Книги на мёртвых языках, трактаты безумцев, тома, которые прокляты буквально. Туда не ходи без меня.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было предупреждение.

— Некоторые откроешь, и это будет последнее, что сделаешь.

Холодок пробежал по спине, но я кивнула.

— Поняла. Держаться подальше от книг-убийц.

— Умная девочка.

Пальцы сжали подол сильнее от того, как он это сказал, не снисходительно, а почти... одобрительно?

— Начни с северной секции, — продолжил он, указывая на высокие стеллажи справа. — Ищи что-то о проклятиях камня, о способах обратить превращение.

Я кивнула, но что-то в его тоне (усталость, которую он пытался скрыть, но не мог полностью) заставило меня спросить:

— А ты? Ты искал здесь?

Долгая пауза, и я видела, как его скулы напряглись.

— Двести лет, — сказал он наконец, и голос был таким тихим, что я едва услышала. — Читал всё. Дважды. Некоторые трижды. Пробовал ритуалы, которые мог расшифровать.

Он отвернулся, и его взгляд скользнул по книжным башням. В нём была такая пустота, что моё сердце сжалось.

— Ничего не работало. Камень продолжал расти.

Голос стал жёстче, будто он заставлял себя произнести следующие слова:

— Но ты — О'Киф. Твоя кровь, твоя магия... может, ты увидишь то, что я пропустил.

Или может, нет. И тогда я умру здесь, бесполезная, а он превратится в камень.

Он не сказал этого вслух, но я услышала в паузе, в том, как его руки сжались в кулаки.

Я закусила губу, отворачиваясь к книгам, чтобы он не видел моего лица, не заметил страх, который я не могла полностью скрыть.

Двести лет. Он искал двести лет и ничего не нашёл.

А я... я даже не знаю, с чего начать. Моя магия спит. Всегда спала.

Но здесь столько книг. Может, где-то есть ответ, как разбудить то, что должно было проснуться само.

— Покажешь остальные части собора? — спросила я, меняя тему, потому что молчание становилось очень тяжёлым, давило на грудь почти физически.

Он кивнул, уже двигаясь к боковому проходу, и я последовала, слыша, как его крылья шуршат за спиной. Живое и мёртвое, звук почти успокаивающий в своей предсказуемости.

— Восточное крыло — жилые помещения, — сказал он, когда мы вошли в узкий коридор, где воздух был ещё холоднее. — Кельи, где ты спишь, одна из пятидесяти. Большинство рухнули или заперты. Небезопасны.

Мы прошли через арку, украшенную резьбой, которая когда-то изображала что-то (ангелов? птиц?), но теперь стёрлась до неразличимых контуров.

— Западное крыло — скрипторий, — продолжил он. — Столы для письма, чернила, перья. Всё ещё там, если захочешь делать записи о том, что находишь.

Ещё поворот, и коридор начал подниматься, вёл к узкой винтовой лестнице.

— Северная башня — моя комната. — Голос стал холодным, твёрдым, не терпящим возражений. — Туда не входи. Никогда.

— Почему? — Я не могла не спросить, хотя инстинкт шептал оставить эту тему.

Он остановился на ступени и обернулся. Серебряные глаза были пустыми, но с чем-то опасным, тлеющим в глубине.

— Потому что когда я сплю, контроль слабеет. Тьма внутри меня... она сильнее ночью, когда сознание отпускает. — Голос упал ниже, стал тише, опаснее. — Если ты войдёшь, разбудишь меня внезапно, инстинкт сработает первым. Я могу убить тебя, прежде чем проснусь достаточно, чтобы понять, что делаю.

Холод пробежал по моей спине, поднял мурашки на руках.

— Понятно, — выдавила я, и голос прозвучал более хрипло, чем хотелось.

— Хорошо.

Мы продолжили и спустились по другой лестнице, на этот раз вниз, глубоко вниз, в холод и полумрак, где даже магические факелы горели тускло, едва отбрасывая свет.

— Подземелье, — сказал он, и голос стал эхом в замкнутом пространстве. — Здесь склепы. Сотни. Монахи, которые жили здесь столетиями, хоронили своих мёртвых под собором.

Пауза. Он остановился и посмотрел на меня, оценивая.

— И здесь живёт он.

Сердце пропустило удар.

— Кто "он"? — прошептала я.

Но Морикай не ответил, просто продолжил спускаться в темноту, и я последовала, хотя сердце колотилось теперь быстрее, громче, как будто пыталось вырваться из груди.

Кто там внизу?

Лестница спускалась долго, чересчур долго, будто ведя в саму преисподнюю, куда не должны были ступать живые.

Ступени были узкими, крутыми, скользкими от влаги, которая просачивалась сквозь камень. Стены смыкались с обеих сторон, давили, и воздух становился гуще, тяжелее с каждым шагом вниз, заставляя дышать мельче. Факелы здесь не горели. Только тьма окружала нас, густая, осязаемая, пахнущая сырой землёй, плесенью и чем-то ещё, что заставляло мой желудок сжиматься.

Смертью.

Старой, въевшейся в сам камень, неискоренимой.

Я прижала ладони к стенам, чтобы не потерять равновесие на скользких ступенях. Холод камня кусал сквозь тонкую кожу, добирался до костей. Пальцы свободной руки сжали подол платья, сминая грубую ткань.

Нужно было за что-то держаться, чтобы не поддаться инстинкту: развернуться и бежать обратно, вверх, к свету.

Любой почувствовал бы тяжесть этого места, гнёт столетий, когда здесь хоронили мёртвых, запечатывали в камне и оставляли в вечной тьме.

Но некромант должен был слышать больше.

А я не слышала ничего.

Никаких голосов, никакого шёпота мёртвых, который должна была улавливать, если бы магия О'Кифов работала. Только тишина, абсолютная и давящая, прерываемая лишь эхом наших шагов и мучительным скрежетом каменного крыла Морикая.

Магия спала. Как всегда. Молчала, отказывалась откликаться даже здесь, где сотни душ должны были кричать.

Морикай шёл впереди, его тёмный силуэт почти растворялся в черноте. Видны были только контуры: широкие плечи, крылья. Он не оборачивался, не проверял, иду ли я следом, просто вёл уверенно, будто мог видеть в кромешной тьме так же ясно, как при свете дня.

Может, и может.

Наконец лестница закончилась, и мы вошли в длинный коридор, широкий, с арочным потолком, который уходил вверх и терялся в черноте. Воздух здесь был ещё тяжелее, холоднее, пах затхлостью и чем-то металлическим, может, ржавчиной от старых решёток, которые закрывали ниши, вырезанные в камне по обе стороны.

Склепы.

Десятки, если не сотни, уходящие в темноту так далеко, что конца не было видно.

За каждой железной решёткой тьма, но я знала, что там: кости, саркофаги, гробы, которые истлели, превратились в труху.

Я остановилась, прижала руку к груди, чувствуя, как сердце колотится быстро и громко.

Не бойся. Это просто место. Камень и кости. Ничего, что может причинить вред.

Но инстинкт шептал обратное.

— Сколько? — прошептала я, и голос эхом отразился от стен, множась, возвращаясь искажённым, как будто десятки голосов повторяли мой вопрос.

— Триста. Может, больше, — ответил Морикай, остановившись посреди коридора и обернувшись ко мне. — Собор Святой Лилит был основан две тысячи лет назад. Монахи жили здесь поколениями, служили, молились, хоронили своих внизу, когда приходило время.

Он посмотрел на одну из ниш, и что-то тёмное мелькнуло в его взгляде. Боль или вина?

— Потом пришла чума. Магическая, — продолжил он, и голос стал глуше, будто каждое слово причиняло боль. — Некроманты в соседнем городе экспериментировали с воскрешением, пытались вернуть кого-то важного. Потеряли контроль. Болезнь вырвалась, распространилась быстрее, чем они могли остановить. Город умер за месяц. Потом соседние деревни. Потом... здесь.

Пауза. Он отвернулся, взгляд скользнул по нишам, по решёткам.

— Собор опустел. Все умерли или сбежали, оставив мёртвых гнить в склепах.

— А ты? — вырвалось прежде, чем я подумала. — Когда ты пришёл?

— Через пятьдесят лет после чумы. — Голос был пустым. — Нашёл только скелеты и тишину. Решил, что это... подходящее место. Для проклятого.

Тишина легла между нами тяжёлая, как надгробная плита.

Я смотрела на ниши, на ржавые решётки, и пальцы продолжали сжимать подол платья, сминать ткань.

Сотни мёртвых. Все умерли от магии, которая вышла из-под контроля.

Некромантии.

Моей магии. Той, что во мне спит.

Морикай двинулся дальше, в глубь коридора, и я последовала, хотя каждый инстинкт кричал остановиться, вернуться, не идти туда, куда он вёл.

Но я шла, потому что выбора не было.

Коридор закончился широким круглым залом.

Потолок уходил вверх, терялся в абсолютной черноте. Массивные колонны, покрытые резьбой, изображающей сцены, которые я не могла разглядеть в полумраке, поднимались как стражи. В центре стоял алтарь из чёрного камня, треснувший посередине, покрытый толстым слоем пыли, которая не тревожилась годами.

И фигура.

Она стояла у алтаря спиной к нам. Неподвижная. Высокая. Крылатая.

Ещё один крылатый. Как Морикай.

Но что-то было ужасающе неправильно.

Слишком неподвижная. Каменная.

— Кориан, — позвал Морикай тихо, и голос прозвучал так осторожно, так нежно, что моё сердце болезненно сжалось от этой неожиданной мягкости.

Фигура не двинулась.

Секунда тишины, натянутая, как струна перед разрывом.

Две.

Потом раздался звук. Скрежет. Камень по камню, мучительный, как ногти по стеклу, который заставил меня поёжиться и прикусить губу от дискомфорта.

Фигура начала поворачиваться.

Медленно, так мучительно медленно, что я слышала, как каждый сустав скрипит, трещит, протестует против движения.

И когда она обернулась полностью, я задохнулась. Воздух застрял в горле, отказываясь выходить.

Желудок скрутился. Холод взорвался в груди и побежал по венам ледяными иглами, потому что я знала (инстинктивно, без объяснений), что это будущее Морикая.

Вот что произойдёт, если никто не найдёт ответ.

Вот чего он боится больше смерти — не умереть, а превратиться в это, в живую статую, запертую в собственном каменном теле.

Всевышние и демоны.

Это был... живой кошмар.