Эпилог

Прошло три месяца с того дня, как Морикай вернулся к жизни в катакомбах. Три месяца, что казались одновременно вечностью и мгновением.

Я стояла у окна своих покоев в Весеннем Дворце, глядя на сады внизу, что расцвели так бурно, будто сама земля радовалась моему счастью. Розы вились по колоннам живыми лентами, их шипы блестели на солнце острыми, как клинки, но цветы были нежными — алыми, белыми, цвета заката. Магия весны пульсировала в воздухе сладким ароматом, тёплым ветром, что играл с занавесками, заставляя их развеваться призрачными крыльями.

Метка на моём запястье пульсировала ровно, спокойно. Через связь я чувствовала его — где-то в глубине дворца, вероятно, на тренировочном дворе с воинами или в библиотеке с Корианом. Его эмоции были стабильными, спокойными, с лёгкой примесью удовлетворения. Это чувство, эта постоянная связь между нами, стала чем-то естественным за эти месяцы, как дыхание, как биение сердца — я уже не представляла, как жила без неё десять тысяч лет.

Дверь распахнулась резко, без стука, и я даже не вздрогнула. Знала его шаги, узнала бы их среди тысячи других — уверенные, лёгкие, почти бесшумные, но с той долей веса, что давали огромные крылья за спиной.

— Ты снова сбежала с утреннего совета, — голос Морикая был полон притворного осуждения, но я слышала усмешку, что пряталась в глубине тона. — Талвинор в отчаянии. Говорит, что королева просто испарилась посреди обсуждения новых торговых соглашений с Летним Двором. Морвейна пыталась сгладить твоё отсутствие, но ты знаешь, как она прямолинейна — сказала совету, что их торговые споры о пошлинах на шёлк могут подождать, пока королева занимается более важными делами.

Я усмехнулась, представляя сцену — младшая сестра Морикая никогда не отличалась дипломатичностью, зато была невероятно хватка и умна. За три месяца она стала моей правой рукой в совете, той, чьё мнение уважали даже самые закостенелые советники.

— Напомни мне поблагодарить Морвейну, — протянула я лениво, наслаждаясь тем, как его присутствие заполнило комнату и вытеснило одиночество. — Торговые соглашения невыносимо скучны.

Шаги приблизились, и тепло его тела коснулось моей спины, когда он остановился прямо позади, не прикасаясь, но так близко, что я чувствовала каждый его вдох и выдох.

— Ты королева, — напомнил он тихо, и руки скользнули вперёд, обвились вокруг моей талии, притянули спиной к его груди. — Кивать в нужных местах — часть работы. Хотя я рад, что Морвейн наконец ожила. Три месяца назад я боялся, что проклятие слишком глубоко вошло в неё, что она останется холодной статуей навсегда.

Тон стал тише, задумчивее.

— Это было вторым величайшим чудом того дня.

Я накрыла его руки своими и нежно сжала.

— Связь крови работает в обе стороны, — напомнила я тихо. — Когда проклятие сошло с тебя, оно должно было сойти со всех, кто был связан с тобой. Морвейн, Кориан, твои друзья, что были преданы тебе до последнего вдоха и разделили твою участь. Все теперь свободны и живы.

— Как, кстати, прошла утренняя тренировка? — спросила я, меняя тему на более лёгкую. — Парни приходят в себя?

Морикай усмехнулся, и я почувствовала вибрацию в его груди.

— Лучше, чем я ожидал, — ответил он с гордостью. — Крылатые фейри — упрямый народ. Они тренируются каждый день до изнеможения, восстанавливая то, что потеряли. Сегодня Кориан наконец смог пролететь полный круг над дворцом без остановки. Ты бы видела его лицо — он сиял, как мальчишка.

Тон стал теплее, полон искренней радости.

— А Каэрон — помнишь, мой старший лейтенант? — уже может драться на мечах почти так же хорошо, как раньше. Ещё месяц, и вся гвардия будет в полной боевой готовности. Сорок воинов, верных до смерти — готовых защищать тебя и меня.

Я рассмеялась тихо, откинула голову назад, позволяя ей упасть на его плечо, и посмотрела на него снизу вверх.

— Значит, скоро у меня будет личная армия крылатых убийц? — спросила я с притворной задумчивостью. — Может, мне стоило остаться простой некроманткой, которая живёт в заброшенном соборе и читает пыльные книги? Никаких советов, никаких соглашений, никакой короны, что весит как проклятие, и уж точно никаких сорока воинов, которые смотрят на меня, будто я богиня, спасшая их от вечности в камне.

Его губы коснулись моего виска нежно, задержались там на мгновение. Он вдохнул аромат моих волос — смесь весенних цветов и чего-то более древнего, что навсегда пропитала мою кожу.

— Поздно, — прошептал он, и в голосе слышалась тёплая усмешка. — Ты выбрала корону, армию мертвецов и трон из шипов. А потом спасла сорок воинов и двоих членов моей семьи от проклятия. Теперь придётся терпеть последствия — их преданность, их благодарность, их готовность умереть за тебя без колебаний.

Я повернулась в его объятиях медленно, обвила руками его шею, и наши лица оказались в дюймах друг от друга. Серебряные глаза смотрели на меня с такой нежностью, что дыхание перехватило. За три месяца кошмары почти исчезли из его снов, тени предательства рассеялись под светом правды, и тот Морикай, которого я любила тысячи лет назад, вернулся ко мне — целым, живым, свободным.

— Я бы выбрала эту корону снова, — сказала я серьёзно, поднимая руку, чтобы провести пальцами по его щеке, по линии челюсти. — Тысячу раз. Потому что она привела меня к тебе. Потому что без неё я бы никогда не смогла тебя вернуть.

Его рука поймала мою, прижала к его лицу сильнее, и он повернул голову, поцеловал ладонь долго, нежно.

— Ты спасла меня, — бросил он тихо, и в словах слышалась дрожь. — Не только вернула к жизни. Ты спасла меня от тьмы, в которой я застрял, от ненависти, что пожирала изнутри. Дала мне причину верить снова.

Он притянул меня ближе, и крылья обернули нас обоих, отсекая мир, делая нас единственной реальностью, что имела значение.

— Полетишь со мной? — спросил он внезапно, и в серебряных глазах вспыхнуло что-то дикое, свободное, то, что я не видела уже давно. — Прямо сейчас. Забудь про советы, про соглашения, про обязанности на несколько часов. Просто ты и я, небо и ветер.

Моё сердце отозвалось на его слова мгновенно, забилось быстрее от предвкушения. Через связь хлынула его радость — чистая, незамутнённая, почти детская. Он мечтал об этом, я знала, мечтал с того самого момента, как понял, что левое крыло живо, что проклятие навсегда снято. Но в первые недели после воскрешения тело было слишком слабым, мышцы атрофированными после тысячелетий в камне. Он тренировался каждый день упорно, терпеливо, восстанавливая силу, гибкость, учась летать заново, как учатся ходить после долгой болезни.

А теперь он был готов. И хотел разделить этот момент со мной.

— Да, — выдохнула я, и улыбка стала шире, превратилась в сияние. — Боги, да. Полечу с тобой.

Радость вспыхнула в его глазах ярче солнца, и он подхватил меня резко, без предупреждения — одной рукой под колени, второй под спину, прижал к груди крепко.

— Держись, моя яростная богиня, — прошептал он с ухмылкой, полной обещаний и озорства. — Держись крепко.

Шагнул к балкону быстро, распахнул двери ударом ноги, и тёплый весенний ветер хлынул внутрь, принося запах роз и свежескошенной травы.

Я послушно обвила его шею руками, прижалась ближе. Сердце колотилось так бешено от предвкушения, что казалось, сейчас вырвется из груди.

Он забрался на балюстраду одним плавным движением, балансируя идеально, и крылья распахнулись за его спиной во всю ширину — огромные, величественные, абсолютно симметричные. Чёрные перья блестели на солнце, переливались, и левое крыло двигалось так же свободно, как правое, без малейшего намёка на скованность или боль.

Он посмотрел на меня, и в серебряных глазах плескался восторг, дикая радость, свобода.

— Готова? — спросил он, и в голосе дрожало едва сдерживаемое возбуждение.

— Всегда, — ответила я просто. — С тобой — всегда.

И он прыгнул.

Мир перевернулся мгновенно — земля исчезла из-под ног, желудок подскочил к горлу, ветер взревел в ушах оглушительно. Мы падали вниз стремительно, сады приближались с пугающей скоростью, и на секунду инстинкты в панике закричали.

Но потом крылья раскрылись полностью, поймали воздух мощным взмахом, и падение превратилось в полёт.

Мы взмыли вверх резко, так быстро, что дыхание перехватило, и дворец остался внизу, уменьшился до размеров игрушки. Ещё взмах, и мы поднялись выше крыш, выше башен, выше облаков почти, туда, где воздух был чистым, холодным, где ничего не было, кроме бесконечного неба.

Я вскрикнула от восторга, и звук затерялся в рёве ветра, смешался со смехом Морикая, что вырвался свободным, радостным, таким живым, что слёзы выступили сами.

— Боги! — крикнул он в ветер, и в голосе было столько счастья, что грудь переполнилась. — Я забыл! Забыл, каково это — лететь по-настоящему! Чувствовать ветер под крыльями! Не бороться с весом камня, не компенсировать дисбаланс! Просто лететь!

Он перевернулся в воздухе резко, виртуозно, и мы полетели вверх ногами на мгновение, прежде чем выровняться снова. Я засмеялась, вцепившись в него крепче. Чувствовала, как через связь хлещет его радость, смешивается с моей, превращается в водоворот эмоций, что грозил захлестнуть нас обоих.

— Ты безумный! — крикнула я сквозь смех, но в словах не было ни капли осуждения, только восторг. — Совершенно, абсолютно безумный!

— Возможно! — согласился он, и ухмылка была дикой, свободной, той, что я помнила из нашего прошлого. — Но ты любишь это!

И он был прав. Боги, как же он был прав.

Мы летели долго, то поднимаясь выше, к самым облакам, то пикируя вниз, к верхушкам деревьев, что мелькали зелёным пятном внизу. Морикай показывал трюки один за другим, будто тысячелетия в камне были просто плохим сном.

В какой-то момент он приземлился на вершине холма, что возвышался над лесом. Там росло одинокое дерево с раскидистой кроной. Опустил меня осторожно на траву, но не отпустил сразу, продолжая держать за талию.

***

Мы стояли, тяжело дыша. Щёки горели от ветра, волосы растрепались полностью, но глаза сияли так ярко, что казалось, мы светились изнутри.

— Спасибо, — сказал он внезапно, и серьёзность в голосе контрастировала с недавним весельем. — За это. За всё. За то, что не сдалась. За то, что прошла через ад. За то, что вернула мне не только жизнь, но и свободу.

Он взял мою руку, поднёс к губам, поцеловал метку на запястье долго, благоговейно. От прикосновения губ она вспыхнула тёплым светом, пульсируя в такт нашим сердцебиениям.

— Я люблю тебя, — прошептал он в кожу. — Больше жизни. Больше неба. Больше свободы, которую ты мне вернула. Ты — мой мир, Верена. Весь мой мир.

Слёзы выступили сами, размыли очертания его лица, и я притянула его ближе резко, поцеловала отчаянно, вкладывая в поцелуй всё — десять тысяч лет тоски, боли, надежды, что никогда не умирала. Губы слились жадно, зубы прикусили, языки сплелись, и мир исчез, сжался до этого момента, до нас двоих на вершине холма под бесконечным небом.

Поцелуй углубился, стал жарче, требовательнее.

Его руки скользнули по моей спине, притянули ближе — не с той осторожностью, что была в первые дни после его возвращения, а с уверенной властностью мужчины, который знает: она его, и он её, и между ними больше нет барьеров.

Три месяца.

Три месяца мы были ненасытными.

Первые недели он восстанавливался медленно — тело училось заново двигаться, мышцы обретали силу, раны души затягивались под теплом моей любви. Но как только он почувствовал себя достаточно сильным, что-то в нём проснулось — первобытное, дикое, голодное.

Мы не могли насытиться друг другом.

Утром, когда первые лучи солнца пробивались сквозь занавески. Днём, когда он находил меня в библиотеке и запирал дверь. Вечером, в наших покоях, где мы теряли счёт времени. Ночью, когда мир спал, а мы снова и снова находили друг друга в темноте.

Каждый раз было как первый — отчаянно, страстно, жадно. Будто мы пытались наверстать десять тысяч лет разлуки за несколько месяцев.

И сейчас, здесь, на вершине холма под открытым небом, где был только мы и бесконечная свобода — это желание вспыхнуло снова.

Когда мы оторвались друг от друга наконец, дыхание полностью сбилось, щёки горели, губы распухли от поцелуев.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала я хрипло, проводя пальцами по его щеке. — Так сильно, что это пугает. Так сильно, что готова на всё, лишь бы видеть тебя счастливым.

Его рука скользнула вверх, накрыла мою, прижала к его лицу сильнее.

— Знаешь, что я понял за эти три месяца? — спросил он тихо. — Что счастье — не в короне. Не в силе. Не в титуле или землях. Счастье — это ты. Рядом, живая, смеющаяся. Это просыпаться и видеть твоё лицо первым. Это засыпать, чувствуя твоё тепло. Это знать, что что бы ни случилось, мы пройдём через это вместе.

Он притянул меня ближе, и крылья снова обернули нас, создавая защитный кокон.

— Обещай мне, — тон стал серьёзным, — что никогда не оставишь меня снова. Что мы будем вместе, что бы ни послала судьба. До конца времён.

Я прижалась лбом к его лбу, закрыла глаза, и дыхание смешалось.

— Обещаю, — прошептала я торжественно, как клятву. — Клянусь на своей душе, на своей силе, на связи между нами. Ты и я. Против всего мира, если понадобится. Навсегда.

Метка на запястье вспыхнула так ярко, что стало больно, обожгла кожу, и волна магии прокатилась между нами мощной волной — наши силы сплелись, скрепляя клятву чем-то большим, чем просто слова.

Поцелуй, который последовал, был другим.

Медленным, глубоким, обещающим.

Его губы двигались по моим неторопливо, изучающе, будто он пробовал редкое вино и хотел запомнить каждую ноту вкуса. Язык скользнул в мой рот вкрадчиво, соблазняюще, сплёлся с моим в медленном, чувственном танце.

Я застонала тихо, притянула его ближе, и почувствовала, как его губы изогнулись в улыбке против моих.

— Ты так отзывчива, — прошептал он, отрываясь на мгновение, чтобы посмотреть в глаза. — Три месяца, а я всё ещё не могу поверить, как легко ты загораешься от одного моего прикосновения.

Руки скользнули по моей спине — медленно, почти лениво, будто у нас была целая вечность. Пальцы нашли шнуровку платья, начали развязывать — не торопясь, наслаждаясь каждым моментом.

— Каждый раз, — продолжил он, губы переместились на мою шею, нашли пульсирующую вену, — как будто первый.

Зубы задели кожу, и я выдохнула его имя — тихо, нуждающе.

Платье соскользнуло с плеч, упало к моим ногам шелестом ткани. Прохладный ветер коснулся обнажённой кожи, и я вздрогнула — не от холода, а от того, как он смотрел.

Серебряные глаза потемнели, зрачки расширились, превратились в чёрные провалы. Взгляд скользил медленно — по плечам, по груди, по животу, по бёдрам — впитывая каждую деталь, каждый изгиб.

— Прекрасна, — выдохнул он благоговейно. — Боги, Верена, ты так прекрасна, что больно смотреть.

Я потянулась к его тунике, распахнула. Мои пальцы скользнули по его груди, обвели руны, что вились чёрными линиями по коже. Он вздрогнул под моим прикосновением, мышцы задрожали.

— Ты тоже, — прошептала я, наклоняясь, чтобы поцеловать невидимый шрам над сердцем. — Живой, сильный, мой.

Его руки схватили меня за талию — крепко, властно — и опустили на мягкую траву. Я легла на спину, он навис надо мной, и крылья распахнулись, создавая балдахин из чёрных перьев, что отсекал весь мир.

Здесь были только мы.

Морикай склонился, поцеловал меня снова — долго, глубоко, пока не закружилась голова. Потом губы начали путешествие.

По подбородку, по шее, по ключицам.

Каждый поцелуй был преднамеренным, каждое касание — обещанием.

Он опустился ниже, губы нашли грудь. Язык обвёл сосок медленно, лениво, и я выгнулась с тихим стоном. Пальцы впились в его плечи, ногти оставили красные полумесяцы.

— Морикай, — выдохнула я, и имя сорвалось со стоном.

— Люблю, как ты произносишь моё имя, — пробормотал он в кожу. — Особенно вот так. Как молитву, как проклятие.

Зубы нежно прикусили сосок, и я вскрикнула от острого наслаждения, что прострелило до самого низа живота.

Он продолжал спускаться ниже — целовал каждый дюйм кожи, языком обводил пупок, зубами задевал выступающие косточки бёдер.

Руки легли на мои колени, мягко развели их в стороны.

Я знала, что он увидит. Что я уже влажная, пульсирующая от нужды. Три месяца вместе научили моё тело откликаться на него мгновенно.

Морикай посмотрел и что-то хищное вспыхнуло в серебряных глазах.

— Уже так готова для меня, — прошептал он с тёмной усмешкой и хрипотцой. — А я даже не начал по-настоящему.

Он наклонился ниже, и я почувствовала его дыхание — горячее и обещающее.

— Хочу попробовать тебя, — выдохнул он. — Хочу услышать, как ты кричишь моё имя.

И он коснулся.

Язык скользнул по моему самому чувствительному месту медленно, изучающе.

Я вскрикнула, бёдра инстинктивно дёрнулись, но его руки легли на них, прижали к земле — крепко, не давая двигаться.

— Лежи смирно, — приказал он, и голос был полон тёмного обещания. — Я хочу насладиться этим.

Язык двигался снова — кругами, медленно, лениво. Он лизал, посасывал, зубами задевал то место, что заставляло меня видеть звёзды.

Я задыхалась, извивалась, пыталась прижаться ближе к его рту, но он не торопился. Наслаждался, изучал, доводил до грани и отступал, не давая сорваться.

— Морикай, пожалуйста, — простонала я, и голос оборвался на всхлипе. — Пожалуйста...

— Пожалуйста, что? — спросил он, отрываясь на мгновение, и я увидела его губы — влажные, блестящие от меня. — Скажи мне, что ты хочешь, любимая. Я хочу услышать.

— Хочу кончить, — выдохнула я, и стыд утонул в отчаянной нужде. — Пожалуйста, дай мне кончить.

Его улыбка стала хищной.

— Как скажешь, моя королева.

Язык вернулся — но теперь быстрее, жёстче. Он не дразнил больше, не отступал. Лизал, посасывал, вбирал в рот, и пальцы присоединились к языку — скользнули внутрь, нашли то место, что заставило меня закричать.

Удовольствие накатывало волнами — всё выше, всё сильнее, пока не стало невыносимым.

— Морикай! — вскрикнула я, и тело взорвалось.

Оргазм прокатился волной, ослепляющей, всепоглощающей. Я сжалась вокруг его пальцев, спина выгнулась дугой, пальцы вцепились в траву.

Метки на руках вспыхнули ярким светом, магия хлынула неконтролируемо. Вокруг нас распустились цветы — мгновенно, сотни бутонов раскрылись, заполняя воздух сладким ароматом.

Морикай продолжал ласкать языком, продлевая удовольствие, пока я не задрожала от избытка ощущений.

Он поднялся, навис надо мной. Губы блестели, глаза горели триумфом.

— Прекрасна, — прошептал он, наклоняясь для поцелуя. — Особенно когда разлетаешься на части подо мной.

Я попробовала себя на его губах и застонала в поцелуй.

Руки потянулись к его поясу, расстегнули пряжку, стянули брюки вниз. Он помог избавиться от остатков одежды, и я увидела его — твёрдого, готового, пульсирующего.

Три месяца вместе не притупили желание. Наоборот. Каждый раз, когда я видела его обнажённым, что-то голодное просыпалось внутри.

Он устроился между моих бёдер, и я почувствовала его твёрдость.

— Смотри на меня, — приказал он тихо. — Хочу видеть твои глаза, когда войду.

Я подняла взгляд, встретилась с серебряными глазами — полными любви, желания, обожания.

И он вошёл.

Медленно, дюйм за дюймом. Растягивая, заполняя, давая мне почувствовать каждый момент.

Я выдохнула его имя, обхватила ногами его талию, притянула глубже.

— Боги, — прохрипел он, и мышцы задрожали от напряжения. — Ты так идеально сжимаешь меня. Каждый раз. Как будто создана для меня.

Он начал двигаться — не торопясь, размеренно. Каждый толчок был глубоким, точным, задевал то место внутри, что заставляло меня задыхаться.

Я двигалась навстречу, ловила ритм, и наши тела нашли ту идеальную синхронность, что приходит только с временем и доверием.

— Быстрее, — простонала я, царапая его спину. — Пожалуйста, быстрее.

— Нет, — выдохнул он, и темп не изменился. — Хочу растянуть это. Хочу чувствовать тебя как можно дольше.

Руки скользнули под мои бёдра, приподняли, изменили угол.

Следующий толчок был таким глубоким, что я вскрикнула.

— Вот так, — прошептал он с тёмным удовлетворением. — Чувствуешь? Как глубоко я внутри? Как заполняю тебя полностью?

— Да, — задохнулась я. — Боги, да...

Темп ускорился постепенно. Толчки стали жёстче, глубже, отчаяннее.

Звуки наполнили воздух — стоны, прерывистое дыхание, влажные хлопки плоти о плоть, шелест перьев.

— Моя, — прорычал он, и в голосе была первобытная власть. — Скажи это. Скажи, что ты моя.

— Твоя, — выдохнула я. — Всегда твоя. Только твоя.

Его рука скользнула между нами, пальцы нашли то место, что пульсировало от нужды, начали двигаться кругами — быстро, жёстко, требовательно.

Второй оргазм накатил быстрее, мощнее. Я закричала, сжалась вокруг него так сильно, что он застонал.

— Верена, — прохрипел он, и движения стали отчаянными, хаотичными. — Я... не могу... долго...

— Тогда не сдерживайся, — прошептала я, притягивая его ближе, целуя отчаянно. — Излейся в меня. Хочу почувствовать.

Слова сломали последний барьер.

Он вошёл глубоко — до упора — и замер, содрогаясь. Я почувствовала, как он пульсирует внутри, как тепло разливается и заполняет.

Магия взорвалась вспышкой света и тьмы. Небо над нами потемнело, молния сверкнула, гром прогремел вдалеке. Трава вокруг зацвела лавиной — розы, лилии, тысячи новых цветов распустились мгновенно, окружили нас благоухающим ковром.

Метки горели так ярко, что стало больно, но это была сладкая боль — боль близости, единения, любви, что превосходила физическое.

Морикай обмяк на мне, лицо зарылось в изгиб моей шеи. Дыхание рваное, сердце колотится так сильно, что я чувствовала через его грудь.

Мы лежали так долго — переплетённые, всё ещё соединённые, окружённые цветами и защищённые его крыльями от всего мира.

Наконец он приподнялся на локтях, посмотрел на меня. Волосы растрепались, губы распухли, в глазах плескалась нежность, что заставила горло сжаться.

— Я люблю тебя, — прошептал он, целуя нежно. — Больше, чем могу выразить словами.

— Тогда показывай мне, — прошептала я в ответ, притягивая для ещё одного поцелуя. — Каждый день. Снова и снова. У нас есть вечность.

Его глаза загорелись, и знакомая усмешка тронула губы.

— Вечность, — повторил он, и я почувствовала, как он снова твердеет внутри меня. — Думаю, этого хватит. Может быть.

Я засмеялась — звук вышел радостным, свободным.

— Может быть, — согласилась я.

И он начал двигаться снова.

***

Позже — намного позже — когда страсть утихла, и мы лежали обнявшись на траве, укрытые его крыльями от мира, я повернулась в его объятиях.

Он лежал на спине, одна рука под головой, другая обнимала меня. Глаза закрыты, на губах играла довольная улыбка. Грудь размеренно поднималась и опускалась.

Я устроилась у него на груди, слушая биение его сердца — ровное, сильное, живое. Пальцы скользили по узорам на коже — чёрным рунам, что вились по груди и рукам.

— Морикай, — позвала я тихо.

— Мм? — отозвался он, не открывая глаз, и рука на моей спине скользнула выше, зарылась в волосы.

Я сделала глубокий вдох. Сердце забилось быстрее — не от страсти на этот раз, а от волнения, радости, страха и надежды одновременно.

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Что-то в моём голосе заставило его открыть глаза. Он повернул голову, посмотрел на меня внимательно. Серебряные глаза изучали моё лицо, читали эмоции.

— Что случилось? — спросил он тихо, и рука сжала мою талию чуть сильнее. — Ты в порядке?

Я засмеялась тихо — звук вышел полным радости и слёз одновременно.

— Больше чем в порядке, — выдохнула я.

Взяла его руку — большую, сильную, покрытую шрамами — и медленно, осторожно приложила к своему животу.

— Я беременна.

Мир замер.

Ветер перестал шелестеть травой. Птицы перестали петь. Даже дыхание застыло в груди, ожидая его реакции.

Морикай застыл абсолютно. Рука под моей дрожала так сильно, что я чувствовала каждый спазм мышц. Глаза расширились, зрачки превратились в тонкие чёрные линии, и по лицу прокатилась волна эмоций — шок, недоверие, надежда, радость, страх, всё одновременно.

— Что? — слово вырвалось хрипло, едва слышно. — Ты... ты уверена?

Я кивнула, и слёзы потекли по щекам сами, неудержимые, прекрасные.

— Да, — прошептала я. — Совершенно уверена. Чувствую маленькую искру жизни внутри уже несколько дней. Магия весны подтвердила. Ты будешь отцом, Морикай.

Его дыхание вырвалось резко, прерывисто, будто кто-то ударил в грудь. Рука на моём животе прижалась сильнее, ладонь распласталась, пытаясь почувствовать то крошечное существо, что росло внутри.

— Ребёнок, — выдохнул он, и в голосе слышался надрыв. — Наш ребёнок.

Он резко сел, так быстро, что я ахнула от неожиданности. Обе руки обвились вокруг моей талии бережно, невероятно нежно, будто я была сделана из самого хрупкого стекла.

Лоб прижался к моему животу, и плечи затряслись.

— Я думал... — вырвалось надломлено, полно боли и радости одновременно. — После того, что случилось с тобой в прошлой жизни, после всех этих веков... я думал, что никогда не получу этого шанса. Что дети — это то, чего у нас не будет.

Я провела пальцами по его волосам нежно, успокаивающе.

— А я всегда знала, что получим, — прошептала я. — Потому что некоторые души слишком упрямы, чтобы оставаться в пустоте. Они ждут своего времени. И наш первенец ждал долго, любимый. Его душа истомилась в ожидании.

Морикай резко поднял голову.

— Ты... ты знаешь? — спросил он хрипло. — Кто он? Мальчик? Девочка?

Улыбка стала шире, и я села, взяла его лицо в ладони.

— Мальчик, — сказала я мягко. — Я чувствую его. Его силу, его упрямство, его нетерпение родиться. Он такой же, каким был в иллюзии — крылатый, прекрасный, сильный.

Тон стал тише, полным эмоций.

— И я уже знаю, как назову его. Как назовём, если ты согласен.

— Как? — прошептал он, и руки дрожали, когда потянулись, чтобы накрыть мои на его лице.

— Эйрон, — выдохнула я, и имя повисло в воздухе священным обещанием. — Эйрон, чья душа ждала десять тысяч лет, чтобы воплотиться. Эйрон, который должен был родиться тогда, но не смог. Эйрон, который вернётся к нам теперь, когда мы оба живы, свободны, счастливы.

Морикай обнял меня так крепко, что перехватило дыхание. Лицо зарылось в мои волосы.

— Эйрон, — повторил он, как молитву, как клятву. — Наш сын Эйрон.

Крылья распахнулись инстинктивно, обернули нас обоих, создавая кокон из чёрных перьев и тепла, где были только мы — двое родителей и крошечная искра жизни между нами.

— Скоро он будет с нами, — прошептала я в его плечо, обнимая так же крепко. — Скоро мы услышим его первый крик, увидим его первую улыбку, почувствуем, как маленькие крылышки впервые раскрываются. Наша семья, Морикай. Настоящая, живая, полная любви.

Он отстранился чуть, взял моё лицо в ладони, и взгляд был таким интенсивным, таким полным обожания, что дыхание перехватило.

— Обещаю тебе, — прошептал он хрипло, — что буду лучшим отцом, каким только могу быть. Что защищу вас обоих от любой угрозы. Что дам Эйрону детство, полное любви, смеха, счастья, а не боли и проклятий, как было у меня.

Я прижалась лбом к его лбу, закрыла глаза.

— Знаю, — прошептала я. — Всегда знала. Ты будешь невероятным отцом. И Эйрон будет счастливее любого ребёнка в мире, потому что у него будешь ты.

Мы сидели, обнявшись, на вершине холма, пока солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в оттенки алого, золотого, фиолетового. Крылья оставались распахнутыми, оберегая нас от мира, создавая пространство только для нашей маленькой семьи — двух родителей и одной крошечной души, что скоро к нам придёт.

И впереди была целая вечность.

Но теперь не просто вдвоём.

Теперь — втроём.

Семья, за которую мы оба заплатили невозможную цену и которую больше никогда не отпустим.

КОНЕЦ