День пролетел как один миг.

Алиса металась между кузней, амбарами и людской, отдавала распоряжения, проверяла запасы, считала людей. Лева следовал за ней тенью — иногда котом, иногда волком, но всегда рядом.

Спиридон разогрел горн до белого каления. На верстаке лежали наконечники для стрел, копья, несколько мечей, которые он выковал за зиму.

— Хорошо, — сказала Алиса, взвешивая наконечник на ладони. — А стрелы?

— Стрелы Пахом делает. Пятьдесят штук к завтрашнему вечеру., — буркнул Спиридон. — Я железо кую. Ему древки строгать. За зиму много подготовили, но еще надо на всякий случай.

У стен работа кипела. Михай командовал мужиками — укрепляли ворота, ставили колья, рыли ямы. Воин Лютобора показывал, где лучше разместить стрелков, как защитить ворота от тарана, как отбивать атаку с тыла.

Алиса нашла Лютобора у коновязи. Он сидел на лавке, точил меч. Движения были медленными, но точными.

— Ты уверен, что пойдешь? — спросила она, садясь рядом. — Ты еще слаб.

— Слаб, но не бесполезен. — Он отложил меч, посмотрел на нее. — Я должен увидеть это место. Где был. Понять, что со мной случилось.

— А если то, что ты там увидел, — не то, чем кажется?

Он усмехнулся.

— Ты думаешь, я ошибся? Думаешь, Владыка — не канцлер?

— Я думаю, что правда может быть сложнее, чем кажется.

Лютобор смотрел на нее долго. Потом кивнул.

— Тогда пойдем и узнаем правду. Вместе.

* * *

Вечером Алиса поднялась на дозорную вышку.

Дерево было старым, теплым от дневного солнца, и ступени вели вверх, к небу, которое уже начинало розоветь. Она шла медленно, чувствуя, как с каждым шагом тяжелеют ноги. Не от усталости — от того, что знала. Знала, кого увидит наверху. Знала, что скажет. Знала, что должна сделать.

Влад уже был там.

Он стоял, прислонившись к перилам, и смотрел на закат. Плечи его были напряжены, руки сжимали дерево так, что костяшки побелели. Он не обернулся на ее шаги — она знала, что он чувствует ее присутствие, как чувствовала она его.

Алиса остановилась в шаге от него, глядя на его спину. На плащ, развевающийся на ветру. На волосы, которые ветер трепал, делая их темными, чужими. Она смотрела и думала:внутри него живет тьма. Он не знает. Он думает, это наказание. Он думает, это боль за сестру. А это — оно. Чудовище, которое ждет. Которое хочет вырваться. Которое убьет его, если она не сможет его спасти.

— Ты будешь меня отговаривать? — спросила она, становясь рядом.

Она знала ответ. Знала еще до того, как спросила. Но ей нужно было услышать его голос. Нужно было понять, что он чувствует сейчас, когда тьма внутри него, возможно, уже шепчет, уже тянет свои нити.

Влад повернулся к ней. В глазах его был закат — красный, багровый, тревожный. Но под этим закатом, в самой глубине, она увидела то, что искала. Его. Настоящего. Того, кто борется, сам не зная с чем. Того, кто боится, сам не зная чего.

— Бесполезно, — сказал он. И в голосе его не было горечи — была усталость. Усталость человека, который уже давно перестал спорить с судьбой. — Ты все равно пойдешь.

— Тогда зачем ты здесь?

Алиса знала зачем. Но ей нужно было, чтобы он сказал. Чтобы она услышала. Чтобы запомнила его голос таким — живым, дрожащим, человеческим. На случай, если она не вернется.

Влад взял ее за руку. Пальцы его были холодными — она чувствовала это всегда, но сейчас этот холод показался ей знаком чего-то большего. Тьма. Она уже в нем. Она уже меняет его. Но он еще здесь. Он еще борется.

— Чтобы сказать, что я боюсь, — сказал он тихо. — Не за себя. За тебя.

Он посмотрел на нее. И в его глазах, в этом взгляде, который она знала так хорошо, она увидела то, чего не видела раньше. Уязвимость. Почти детскую. Беззащитность человека, который потерял все и боится потерять последнее.

— Я знаю, что ты сильная, — продолжал он. — Я знаю, что у тебя есть сила, которой нет ни у кого. Но я боюсь, что однажды этой силы не хватит. Или что я не смогу тебя защитить.

Ты не сможешь, — подумала Алиса. — Потому что тьма, от которой ты хочешь меня защитить, — внутри тебя. Потому что ты сам станешь моим врагом, если я не успею. Потому что время уходит.

Она не сказала этого. Она сжала его руку, чувствуя, как холод перетекает в ее пальцы, и улыбнулась. Улыбка вышла теплой, хотя внутри все сжималось.

— Пообещай мне кое-что, — сказал он.

— Что?

— Вернись.

Слово упало в тишину, как камень в глубокий колодец. Алиса смотрела в его глаза и видела в них не тьму — надежду. Отчаянную, почти молитвенную. Он верил в нее. Он верил, что она вернется. Он не знал, что она может уйти туда, откуда не возвращаются. Не знал, что враг, которого она должна победить, — это он сам.

— Вернусь, — сказала она.

И соврала. Потому что не знала. Потому что никто не знал.

Влад притянул ее к себе. Поцеловал в лоб — нежно, бережно, будто боялся сломать. Крепко обнял, прижал к себе, и Алиса почувствовала, как бьется его сердце — часто, громко, испуганно. Она закрыла глаза, вдохнула его запах — дым, железо, ладан. Запомнила. Навсегда.

— Я люблю тебя, — шепнул он. — Ты знаешь?

— Знаю, — ответила она. — И я тебя.

Она хотела сказать больше. Хотела сказать: «Борись. Не сдавайся. Даже когда я не рядом. Даже когда тебе покажется, что все кончено. Борись. Ради нас». Но не сказала. Не могла. Слова застряли в горле, потому что если бы она их сказала, то разрыдалась бы. А плакать сейчас нельзя.

Внизу, у подножия вышки, завыл Лева.

По-волчьи. Страшно. Предупреждая.

Алиса отстранилась, посмотрела вниз. Тени сгущались в лесу. Они ждали. Они всегда ждали.

— Мне пора, — сказала она.

Влад кивнул. Не спросил куда. Не попросил остаться. Просто стоял и смотрел, как она уходит.

Алиса спустилась по лестнице, чувствуя его взгляд на затылке. Она не оборачивалась. Если бы обернулась — не ушла бы.

Лева ждал внизу. Глаза его горели зеленым, и в этом свете было все — и обещание, и угроза, и надежда.

— Пойдем, — сказала Алиса.

Они пошли к лесу. К теням. Ко Тьме. К тому, кто ждал. А Влад стоял на вышке и смотрел ей вслед. И не знал, что враг, которого она идет побеждать, — это он.