Вечер застал ее в одиночестве.

За окном догорал закат — багровый, тревожный, как предчувствие. Небо полыхало алым и золотым, медленно перетекая в синеву, и в этом закате было что-то от прощания. С чем? Алиса не знала.

Лютобор ушел по своим делам — что-то про встречу с нужными людьми, про информацию, про старых знакомых. Она слушала вполуха, кивала, но мысли были далеко. Михай молча тренировался с мечом во дворе — час за часом, без устали, будто хотел выбить из себя что-то, что не выбить никаким мечом. Лева дремал возле камина, свернувшись клубком, и только уши его подрагивали, когда за окном проезжала очередная повозка.

Алиса сидела у окна, поджав ноги, и смотрела на закат. В голове прокручивался разговор в храме, каждое слово, каждая пауза, каждый взгляд.

«Я не умею быть другим».

Она повторила эти слова вслух, пробуя их на вкус, как горькое лекарство.

— Я не умею быть другим, — сказала она пустоте. — А я умею?

Пустота не ответила. Только Лева приоткрыл один глаз и снова закрыл — мол, сама разбирайся.

Стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Три удара. Коротких, решительных. Она узнала бы эту поступь из тысячи — чеканную, твердую, будто сам Влад печатал шаги по мостовой.

Алиса встала. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Подошла к двери, замерла на мгновение, прижалась лбом к дереву.

— Открой, — раздалось из-за двери. Голос глухой, но в нем слышалось то, чего она никогда раньше не слышала. — Пожалуйста.

Она открыла. На пороге стоял Влад. Не инквизитор. Не грозный служитель Двуединого. Просто мужчина — в темной рубахе, расстегнутой у ворота, в плаще, накинутом на плечи. Волосы растрепаны, под глазами тени, губы плотно сжаты. Но глаза… глаза горели.

Тем огнем, который она видела только однажды — в молельне, когда он сказал: «Вы другая».

— Можно? — спросил он тихо.

Алиса отступила. Он вошел, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, будто отрезая путь к отступлению. Себе. Ей. Им обоим. Смотрел на Алису так, будто решал — прыгнуть в пропасть или нет. Будто на краю стоял, и ветер уже толкал в спину.

— Я думал о тебе каждую минуту, — сказал он.

Голос его дрогнул на «тебе». Первый раз он сказал «ты». Не «вы», не «баронесса». Ты.

— Каждую проклятую минуту этих дней. Когда допрашивал, когда ел, когда пытался спать. Ты снилась мне. Ты была везде. В запахе дождя, в отблесках свечей, в тенях на стене.

— А утром ты уехал. — Алиса скрестила руки на груди, защищаясь. — Не попрощавшись.

— Потому что я испугался.

Она замерла.

— Ты? Испугался? — В голосе ее звучало недоверие. — Ты, инквизитор, который смотрит в глаза смерти и не моргает?

— Я никогда не боялся ничего. — Он шагнул к ней. Один шаг. Второй. — Ни пыток, ни смерти, ни врагов. А тебя — боюсь.

Алиса смотрела на него, не в силах отвести взгляд.

— Потому что ты делаешь со мной то, чего никто не делал, — продолжал Влад. — Ты ломаешь мою стену. Ту, что я строил двадцать лет. Камень за камнем. Кровью за кровью. А ты приходишь — и она рушится.

Он остановился в шаге от нее.

— А без стены я — просто человек. А человек может проиграть.

— И что? — выдохнула Алиса. — Что ты предлагаешь?

Он шагнул к ней. Еще один шаг — и между ними не осталось расстояния.

— Я предлагаю тебе проиграть вместе, — сказал он тихо. — Если уж падать — то в одну пропасть.

Он взял ее лицо в ладони. Пальцы его были горячими, чуть шершавыми, и от этого прикосновения по спине Алисы побежали мурашки.

— Прости меня. Я не умею по-другому. Но я учусь. Ради тебя.

Она смотрела в его серые глаза и видела в них то, чего не видела раньше. Уязвимость. Настоящую, неприкрытую, пугающую. Он открылся перед ней — полностью, без остатка. И если она сейчас оттолкнет, он рассыплется.

— Дурак, — сказала она. — Какой же ты дурак.

И поцеловала его сама.

Страсть

Она не помнила, как они оказались на кровати.

Были только его руки — везде, сразу, жадно. Были его губы — на шее, на плечах, на груди. Он раздевал ее торопливо, будто боялся, что она исчезнет, растает, превратится в сон. Рваные движения, сбитое дыхание, хриплый шепот ее имени.

— Искра…

Она отвечала тем же. Царапала спину, впивалась ногтями в плечи, кусала губы до крови. В ней жил голод — такой же дикий, неутолимый, как в нем. Месяцы одиночества, боли, страха — все выплескивалось сейчас, в этом безумном танце двух тел, двух душ, двух одиночеств.

Она забыла, где они, кто они, почему злилась. Осталось только его тело — горячее, сильное, родное. Его запах — дым, железо и что-то только его. Его голос — хриплый, срывающийся, шепчущий бессвязные слова.

Лева, дремавший у камина, поднял голову, посмотрел на кровать, на хозяйку, на мужчину, потом демонстративно встал, потянулся и вышел в коридор, хлопнув хвостом по двери. Мол, я этого не видел и вообще я против.

Тот, кто слушает

В соседней комнате Лютобор замер с книгой в руках. Он не читал. Просто держал раскрытый том, водя глазами по строчкам, но не понимая ни слова. Мысли были не здесь. Они были там — за стеной, где она сидела у окна и смотрела на закат.

Потом пришел этот. Лютобор услышал стук. Услышал голоса. Услышал, как дверь закрылась. И теперь он слышал.

Звуки пробивались сквозь тонкую стену — слишком явные, чтобы их не слышать, слишком интимные, чтобы не понимать. Сдерживаемые стоны, сбитое дыхание, скрип кровати.

Он отложил книгу. Закрыл глаза. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

В груди горело. Не ревность — нет. Ревность была бы проще. Это было другое. Чувство, что ты опоздал.

Он любил ее. По-настоящему. Не за магию, не за силу, не за титул. За то, как она улыбалась детям. За то, как ругалась с Михаем. За то, как сжимала посох в бою, стиснув зубы, готовая умереть, но не отступить.

А она выбрала другого. Выбрала холодного, сломанного инквизитора с глазами, полными тьмы.

Лютобор встал, подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. За окном была ночь — темная, беззвездная, равнодушная.

— Будь счастлива, — шепнул он в темноту. — Хотя бы ты.

В комнате за стеной все стихло. Он не лег спать. Просто стоял у окна и ждал рассвета.

Тот, кто ушел в ночь

Во дворе Михай отложил меч.

Он тренировался до изнеможения — рубящие удары, выпады, блоки. Снова и снова, пока руки не начали дрожать, а спина не покрылась потом, застывающим на холоде.

Он тоже слышал.

Не звуки — стены во дворе толще, чем в доме. Но он видел свет в окне. Видел, как пришел этот инквизитор. Видел, как закрылась дверь.

И понял.

Михай посмотрел на окна, в которых горел теплый, уютный свет, и почувствовал, как внутри что-то обрывается. Не больно — глухо, беззвучно, как падает камень в глубокий колодец.

Она никогда не будет его.

Он знал это всегда. С самого первого дня, когда увидел ее — чужую, странную, с котом на руках и стальными искрами в глазах. Знал, но надеялся. Надеялся, что однажды она посмотрит на него не как на верного пса, а как на мужчину.

Не посмотрела. И не посмотрит.

Он поднял меч, вложил в ножны, накинул плащ и тихо вышел за ворота. В ночной дозор.

Пусть будет с кем хочет. А он будет делать свое дело — охранять, защищать, ждать у дверей. Потому что так правильно. Потому что так надо. Потому что без него она пропадет.

А она не должна пропасть. Никогда.

Ночь приняла его в свои объятия — холодные, темные, честные. Михай шел по пустым улицам и слушал тишину. Где-то там, в доме, она была счастлива. И этого было достаточно. Почти.

* * *

Утром Алиса проснулась одна.

Но в этот раз рядом на подушке лежала записка. Не короткая, не торопливая — длинная, на целой странице, исписанная твердым, резким почерком человека, который привык не оставлять следов.

Она развернула лист, и сердце пропустило удар.

«Я ушел рано, потому что если бы остался — не ушел бы никогда. Ты — мое наваждение, моя слабость, моя сила. Я вернусь вечером. Жди. И знай: я думаю о тебе. Всегда. Твой Влад».

«Твой». Не «инквизитор такой-то», не «Влад фон Торн». Просто — твой.

Алиса улыбнулась, прижала бумагу к груди, чувствуя, как тепло разливается по телу. Глупая, девчоночья улыбка, от которой самой стало смешно.

— Прогресс, — сказала она Леве, который уже вернулся и сидел на подоконнике с выражением глубочайшего кошачьего осуждения. — Он учится.

Кот фыркнул так выразительно, что любое слово было бы лишним. Потом демонстративно отвернулся к окну, выставив хвост трубой. Мол, я этого не одобряю, но кто меня спрашивал.

В дверь постучали.

Коротко, сдержанно — так стучат люди, которые привыкли не вторгаться, но и не ждать слишком долго.

— Войдите.

Дверь открылась, и вошел Лютобор.

Вид у него был… Алиса не сразу подобрала слово. Помятый? Нет, хуже. Осунувшийся. Под глазами залегли глубокие тени, щетина гуще обычного, рубаха мятая — будто он не ложился совсем. Или ложился, но не спал.

— Завтракать будешь? — спросил он хрипло.

Голос сел, будто он долго молчал или, наоборот, кричал — но не могла же она не услышать?

— Буду.

Лютобор кивнул, поставил на столик поднос. Чашка с дымящимся чаем, тарелка с теплыми лепешками, мед, масло. Он знал, что она любит. Он всегда знал.

Алиса смотрела на него и чувствовала, как внутри шевелится вина. Глупая, ничем не обоснованная, но липкая, как смола.

Лютобор не уходил. Стоял у двери, смотрел куда-то в сторону, на стену, на картину, на Леву — куда угодно, только не на нее.

— Я слышал, — сказал он наконец. И замолчал.

Алиса ждала.

— Ты счастлива? — спросил он. Просто, без надрыва, без претензии. Как спрашивают погоду или время.

Она посмотрела на него. В его глазах была боль. Не злость, не ревность, не обида — именно боль. Тихая, глухая, с которой человек уже смирился, но которая все еще кровоточит под кожей.

— Да, — сказала она честно. — С ним — да.

Слова упали в тишину комнаты, как камни в воду. Круги пошли — по лицу Лютобора, по его сжавшимся челюстям, по пальцам, которые вцепились в дверной косяк.

— С ним, — повторил он. Не вопрос — утверждение.

Помолчал. Потом вдруг кивнул — коротко, резко, будто отрезал, поставил чашку на столик, поправил ремень с мечом, направился к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Тогда ладно. Я подожду.

— Чего? — голос Алисы дрогнул.

Он обернулся. В глазах его — старых, усталых, но все еще горящих — мелькнуло что-то. Не надежда. Скорее, обещание.

— Пока ты поймешь, что можно любить больше одного.

Дверь закрылась.

Тишина.

Лева спрыгнул с подоконника, подошел, запрыгнул к ней на колени, ткнулся носом в руку. Теплый, тяжелый, урчащий.

— Что мне делать? — спросила Алиса у кота. — Как мне быть?

Кот лизнул ее руку. Мол, живи. Разберешься. Ты умная. А если нет — я рядом, подскажу.

За окном вставало солнце. Золотые лучи пробивались сквозь шторы, ложились на пол теплыми полосами, обещали новый день. Где-то в городе просыпалась жизнь, стучали колеса повозок, перекликались торговцы.

Алиса сидела, прижимая к себе кота, сжимая в руке записку Влада, и думала о двоих. Один ушел, сказав, что будет ждать. Второй обещал вернуться вечером.

А между ними — она. И ее сердце, которое, кажется, решило жить по своим законам.

— Тяжело быть любимой, — сказала она Леве.

Кот фыркнул. Мол, не жалуйся. Лучше быть любимой, чем одной. Проверено.