В Каменный Лог въезжали затемно.

Алиса потратила почти всю силу на исцеление прямо на поле боя. Посох теперь был тусклым, тяжелым, едва теплился. Но люди были живы. И это главное.

Спиридон спрыгнул с коня, молча пошел в кузню. Ему нужно было ковать. Всегда ковать. Чтобы не думать.

Люди Лютобора разошлись по домам — им выделили две новые избы. Сам Лютобор остался у ворот, смотрел, как разгружают сани, как уносят убитых, как Флора командует бабами.

Алиса стояла в стороне, прижимая к себе Леву. Кот снова был котом — усталым, тяжелым, но живым.

Вечером у костра собрались все. Длинные столы, лавки, миски с похлебкой, хлеб, брага. Но не было смеха, не было песен. Тишина. Люди ели молча, пили молча, смотрели в огонь.

Лютобор поднялся первым. Поднял кружку.

— За тех, кто погиб, — сказал он громко. — Они отдали жизнь, чтобы мы жили. Помянем.

Все выпили. Кто-то всхлипнул.

— И за тех, кто выжил, — продолжил Лютобор. — Мы показали им сегодня, что здесь не просто деревня. Здесь — сила. Здесь — люди, которые не бегут, а бьются. Здесь — хранительница, которая не прячется, а идет в бой.

Он посмотрел на Алису. В его взгляде было что-то, от чего у нее внутри екнуло.

— За нас, — сказал он. — И за то, что мы выстоим. Что бы ни пришло.

Все выпили снова. Тишина стала чуть теплее.

***

Костер догорал, угли мерцали алым, и в этом теплом полумраке даже холодная зимняя ночь казалась уютной. Люди разошлись по домам — уставшие, сытые, умиротворенные после долгого дня. Где-то в деревне лаяли собаки, перекликались бабы, но здесь, у костра, было тихо. Только дрова потрескивали, да Лева посапывал на коленях Алисы, свернувшись теплым клубком.

Она смотрела на угли, и мысли ее текли медленно, как смола. Слишком много всего случилось за последние дни. Суд. Бой. Исцеление. Возвращение. Тело ныло от усталости, но внутри было странное, светлое спокойствие.

Из темноты вышел Лютобор. Она не слышала его шагов — он умел двигаться бесшумно, как все воины, привыкшие к засадам и ночным дозорам. Просто вдруг оказался рядом, сел на бревно, придвинулся близко — так, что плечо почти касалось плеча.

Молчал долго. Смотрел на огонь так же, как она. И в этом молчании было что-то... теплое. Доверительное.

Алиса чувствовала его рядом — большое, горячее тело, от которого шел жар даже сквозь тулуп. Чувствовала запах — дым, лошадиный пот, железо и еще что-то, только его, Лютоборово, отчего почему-то щемило в груди.

— Я остаюсь, — сказал он наконец. Голос его звучал глухо, но твердо.

Алиса повернула голову. В свете углей его лицо казалось вырезанным из темного дерева — резкие скулы, глубокие тени под глазами, упрямая линия рта. И глаза — в них отражались угли, и в этом отражении было что-то такое, от чего сердце пропустило удар.

— Лютобор... — начала она.

— Я знаю, — перебил он тихо. Не грубо — мягко, будто боялся, что слова рассыплются, если сказать их громко. — Я знаю, что вы не моя женщина. Пока не моя. Может, никогда не будете моей.

Он протянул руку — медленно, давая ей возможность отстраниться, — и взял ее ладонь в свою. Пальцы его были горячими, чуть шершавыми, в мозолях от меча, и от этого прикосновения по спине Алисы пробежали мурашки.

— Но я хочу быть рядом, — продолжал он, глядя не на нее, а на их переплетенные пальцы. — Защищать. Помогать. Строить. Это все, что я могу дать. И это все, что прошу — позволить мне остаться. — продолжал он, медленно поднося ее руку к губам и целуя кончики пальцев. Затем прижал ее ладонь к своей щеке.

Он поднял глаза. Встретил ее взгляд.

И в этом взгляде не было игры. Ни капли. Только правда — голая, тяжелая, мужская правда, от которой у Алисы перехватило дыхание.

— Ты богат, — сказала она тихо. Голос сел, пришлось откашляться. — У тебя земли, люди, деньги. Ты мог бы жить в столице, в роскоши, с любой женщиной.

— Мог бы, — кивнул он, и в уголках его губ мелькнула усмешка — горькая, но теплая. — Но не хочу.

Он сжал ее пальцы чуть крепче.

— Я хочу здесь. С вами. Потому что вы — первая за многие годы, кто смотрит на меня не как на кошелек с деньгами и не как на титул.

Алиса молчала, чувствуя, как внутри разливается странное тепло — не от костра, от другого.

— Вы смотрели на меня как на врага, — продолжал Лютобор. — Как на подозрительного типа. Как на союзника. Как на друга. Но никогда — как на средство. — Он покачал головой. — Это... это дорогого стоит. Вы даже не представляете, как дорого.

Алиса смотрела на их руки. Его ладонь накрывала ее, теплая, сильная, надежная. И вдруг она поняла, что не хочет отнимать руку. Что ей хорошо вот так — сидеть у костра, чувствовать его тепло, слышать его голос.

— А если я никогда не отвечу тебе взаимностью? — спросила она, поднимая глаза.

Вопрос повис в воздухе. Тяжелый, честный, безжалостный.

Лютобор усмехнулся — но усмешка вышла не обидной, а какой-то... светлой.

— Тогда я буду просто жить рядом. — Он пожал плечами, будто речь шла о погоде. — Работать. Воевать. Стареть. Помогать вам строить этот ваш Каменный Лог. Смотреть, как вы командуете, как злитесь, как улыбаетесь. — Он помолчал. — Это тоже жизнь. Лучше, чем та, что была.

Он отпустил ее руку. Поднялся. И вдруг, будто не в силах сдержать порыв, наклонился и коснулся губами ее лба. Коротко, невесомо, почти благоговейно.

— Спасибо, — шепнул он. — За то, что ты есть.

И шагнул в темноту.

Алиса смотрела ему вслед. Сердце колотилось где-то в горле, щеки горели, а на лбу все еще жило тепло его губ.

— Лева, — выдохнула она. — Что это было?

Кот на коленях приоткрыл один глаз, посмотрел на нее с выражением «сама разбирайся, я вообще-то сплю» и снова закрыл.

Из темноты, откуда-то со стороны деревни, донесся тихий вздох.

Алиса обернулась.

В тени, у стены сарая, стоял Михай. Он не прятался — просто стоял, прислонившись плечом к бревну, и смотрел на нее. В свете углей его лицо казалось бледным, осунувшимся, а глаза... глаза были темными и глубокими, как ночь за спиной.

Он видел. Все видел.

— Михай...

— Скажу, что он прав. Я тоже не уйду. Даже если вы никогда не выберете меня.

— Михай...

— Я знаю, что я не ровня вам, — он говорил тихо, глядя в огонь. — Я мужик простой, хромой, без роду, без племени. А он — барон, богатый, красивый, при мече. Я понимаю.

— Ты не понимаешь.

— Понимаю, — он повернулся к ней. В свете костра его лицо было напряженным, серьезным. — Понимаю, что вы можете выбрать его. Имеете право. Но я хочу, чтоб вы знали: я здесь. Всегда. С первого дня, как вы приехали. Я видел, как вы из грязи поднимали это место. Я видел, как вы людей кормили, лечили, за них дрались. Я видел вас настоящую. И другой мне не надо.

Он протянул руку, осторожно коснулся ее пальцев. Теплых, живых.

— Я не прошу ничего, — сказал он. — Просто знайте: если выберете его — я приму. Буду работать, как работал. Помогать. Защищать. Потому что это место — мой дом. А вы — его душа.

— Михай, ты мой друг. Самый первый. Самый верный.

— Я знаю, — кивнул он. — И этим дорожу. Больше, чем чем-либо. — Он помолчал. — Просто... привыкнуть надо. Что теперь я не один у вас.

Он поднялся, задержал ее руку в своей на секунду дольше, чем следовало, и ушел.

Алиса осталась одна. Щеки пылали, сердце колотилось.

Лева, дремавший на коленях, поднял голову, посмотрел на нее.

— Что делать? — спросила она.

Кот молчал. Потом лизнул ее руку. Теплый, шершавый, родной.

— Два мужика, — сказала Алиса. — Один — барон, богатый, красивый, опасный. Второй — простой, хромой, но за ним как за каменной стеной. И оба говорят одно: "Ничего не прошу, просто будь".

Лева снова лизнул руку.

— И что ты мне посоветуешь?

Кот закрыл глаза и засопел.

— Спасибо, — усмехнулась Алиса. — Очень помог.

Она смотрела на звезды, на догорающий костер, на тени, пляшущие на снегу. Два мужчины. Две правды. Два выбора. И ни одного правильного ответа.

— Завтра, — сказала она себе. — Завтра разберусь.

Лева согласно вздохнул. Где-то в темноте ухнула сова. Ночь обняла Каменный Лог тишиной и покоем. До следующей битвы.