Утро выдалось морозное, ясное.

Из трактира они выскользнули затемно, пока троица подозрительных мужиков дрыхла в общем зале, раскинувшись на лавках и храпя на все лады. Лютобор сунул хозяину монету, чтоб молчал, и они выехали.

Лева всю дорогу спал на коленях у Алисы, изредка подергивая ухом, но не просыпаясь. Видно, чуял — опасность отстала.

К полудню показались знакомые места.

Алиса смотрела на лес, на поля, на повороты дороги и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Дом. Она едет домой. В Каменный Лог. В эту дыру, в эти развалины, в эту грязь. И улыбалась как дура.

— Что? — спросил Михай, заметив ее лицо.

— Ничего. Хорошо просто.

Он кивнул, понимающе.

Лютобор ехал молча, но видно было, что он напряжен. Для него это было возвращение в места, где прошло детство. С братом, которого убили. С воспоминаниями, которые лучше бы забыть.

— Держись, — сказала ему Алиса. — Там теперь по-другому.

— Надеюсь, — ответил он.

***

За поворотом показался Каменный Лог.

Алиса ахнула.

Она ожидала увидеть то же, что оставила недели назад — покосившийся частокол, который держался на честном слове, унылые крыши, серые от времени, баб в обносках у колодца, тощих коз, обгладывающих кору с единственной выжившей яблони. Она готовилась к этому зрелищу, настраивала себя на привычную картину запустения, с которым еще предстоит бороться.

Но то, что открылось глазам, заставило ее замереть, забыв, как дышать.

Частокол стоял новый.

Высокий, из свежих, еще золотистых бревен, с острыми верхушками, которые, казалось, царапали низкое зимнее небо. По углам — башенки, маленькие, аккуратные, с бойницами, из которых, Алиса не сомневалась, торчат стволы самострелов. Ворота — массивные, окованные железом, с тяжелым засовом, который сейчас был отодвинут.

За частоколом виднелись крыши. Новые. Четыре, пять — нет, шесть! Шесть свежих срубов, сложенных из пахучей сосны, с аккуратными трубами, из которых валил густой, уютный дым. Людей у ворот толпилось столько, сколько Алиса никогда здесь не видела — казалось, вся деревня высыпала встречать.

— Ни хрена себе, — выдохнул Михай.

Он стоял рядом, открыв рот, и в глазах его, всегда хмурых и настороженных, плескалось такое изумление, что Алиса невольно рассмеялась.

— Флора постаралась, — сказала она, и в голосе ее звенела гордость. — И Спиридон. И Пахом. И все они.

Лютобор присвистнул:

— Да вы тут целое княжество отгрохали, баронесса. Пока мы по столицам мотались.

— Не я, — поправила Алиса. — Они. Без меня.

И это было правдой. Она уехала, оставив им только веру — в то, что можно жить иначе. И они сделали. Сами.

Ворота распахнулись настежь.

И народ хлынул наружу.

Флора бежала впереди всех — растрепанная, раскрасневшаяся, в новом, чистом платке, который она, видимо, надела специально для встречи. Руки ее были раскинуты, как у птицы, готовой взлететь, а по щекам текли слезы — крупные, частые, счастливые.

— Барыня! — заорала она так, что, казалось, в лесу птицы с перепугу попадали с веток. — Барыня! Живая! Вернулась!

Она повисла на Алисе, обхватила за шею, прижалась мокрой щекой, трясясь в рыданиях.

— А мы тут... а мы... ой, не могу! Думали, убьют вас там! Думали, не свидимся больше!

— Тише, тише, — Алиса обнимала ее, гладила по спине, чувствуя, как сама готова разреветься. — Все хорошо. Вернулась. Живая. Все хорошо.

Флора оторвалась от нее, шмыгнула носом, утерлась рукавом и вдруг улыбнулась — широко, счастливо, по-детски.

— А мы тут... вы посмотрите только! Вы посмотрите, что мы сделали!

Пахом подошел следом — важный, бородатый, в новом полушубке. Остановился в двух шагах, снял шапку и поклонился в пояс. Низко, по-старинному, от души.

— Барыня, — сказал он, и голос его, обычно грубый и насмешливый, дрожал. — Мы это... все сделали, как вы велели. Частокол новый, дома поставили, запасы... — Он махнул рукой в сторону деревни. — Вон, Спиридон наковал столько, что девать некуда. Всю зиму теперь с инструментом.

Спиридон стоял чуть поодаль — хмурый, как всегда, с дикой бородищей и глазами, которые еще недавно были пустыми. Но сейчас в них горел огонь. Живой, теплый, настоящий. Губы его кривились в улыбке — кривой, смущенной, но счастливой.

— Барыня, — буркнул он, пряча глаза. — Посох у вас... того... красивый.

Алиса рассмеялась. Подошла к нему, взяла за руку — огромную, в мозолях, в саже.

— Спасибо тебе, Спиридон. За все.

Он смутился еще больше, засопел, но руку не отнял.

А народ все подходил. Бабы в новых платках, мужики в подшитых тулупах, дети — чистые, румяные, с любопытством глазеющие на барыню с посохом и на огромного кота, который вылез из саней и теперь важно вышагивал по снегу, принимая восхищенные взгляды как должное.

— Лева-то! — закричал кто-то. — Лева вернулся! Здоровый какой!

Кот величественно повел ухом — мол, да, я вернулся, можете радоваться.

Алиса оглядела деревню.

Новые дома. Крепкий частокол. Дым из труб. Люди в чистой одежде. И на всех лицах — не прежняя, затравленная обреченность, а гордость. Они сделали это. Сами.

За поворотом, за новыми постройками, виднелась башня. Старая, почерневшая, но — Алиса пригляделась — в ней что-то изменилось. Окна? Да, окна! В башне появились новые рамы, а кое-где даже стекла — настоящие, мутные, пузырчатые, но стекла! И крыша — крыша была залатана.

— Вы и до башни добрались? — спросила она изумленно.

— А как же! — Флора всплеснула руками. — Спиридон леса наставил, мужики лазали, чинили. Крышу перекрыли, окна вставили, печь... печь пока не сложили, ждали вас. Спиридон говорит: «Барыня сама должна печь закладывать, она теперь хранительница».

Алиса посмотрела на кузнеца. Тот засопел еще громче и отвернулся.

— Спасибо, — сказала она тихо, но так, чтобы он услышал. — За все спасибо.

Лютобор, который все это время молча наблюдал за сценой, вдруг хмыкнул:

— А вы тут, баронесса, не просто барыня. Вы тут — мать родная.

— Они меня такой сделали, — ответила Алиса. — Я просто поверила в них. А они — в себя.

Михай, стоявший рядом, вдруг кашлянул в кулак. Алиса покосилась — у хмурого воина, кажется, глаза были на мокром месте. Но он быстро взял себя в руки.

— Ну что, барыня, — сказал он, пряча улыбку. — Пойдемте домой? Замерзли небось.

Алиса шла по новой, расчищенной улице, мимо новых домов, мимо улыбающихся лиц, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от посоха — от другого. От того, что здесь, в этом холодном, суровом мире, у нее появился дом. Настоящий. Свой.

— Лева, — сказала она, глядя на кота, который вышагивал рядом с важным видом. — Мы дома.

Кот муркнул согласно.

И добавил что-то на своем кошачьем — мол, конечно, дома, а ты думала? Я же говорил, здесь хорошо.

У башни Алиса остановилась. Подняла глаза.

Старая, черная, но с новыми окнами и новой крышей, она смотрела на нее не враждебно, как в первый раз, а приветливо. Ждала.

— Ну что, — сказала Алиса, сжимая посох. — Пора закладывать печь.

— Завтра, — решительно заявила Флора. — А сегодня — пир! У нас столы накрыты! Вы только гляньте!

И правда — в центре деревни, под навесом, стояли длинные столы, ломившиеся от еды. Кастрюли с дымящейся похлебкой, пироги, мясо, соленья, даже брага в больших жбанах.

— Это все... — Алиса не договорила.

— Спиридон еще лося завалил, — затараторила Флора. — А Пахом кабана подстрелил. А бабы наши напекли, насолили, наварили — заходите, барыня, заходите, гости дорогие!

— Мы не гости, — усмехнулась Алиса. — Мы свои.

И села за стол.

Лева тут же запрыгнул на лавку рядом, положил голову ей на колени и заурчал — довольно, сыто, счастливо.

Алиса смотрела на людей, которые стали ей семьей, на нового друга Лютобора, на хмурого, но довольного Михая, на улыбающихся Флору, Пахома, Спиридона, и думала о том, что все было не зря.

Суд, битва, кровь, слезы — все не зря.

— За будущее, — подняла она кружку с брагой.

— За будущее! — грянуло в ответ.

Лева одобрительно муркнул.

Впереди была зима. Но впереди была и весна. И печь, которую надо сложить. И дети, которые родятся в этих новых домах. И жизнь, которая продолжалась.

Алиса улыбнулась и отпила из кружки.

Спиридон сидел во главе стола рядом с Алисой, хмуро поглядывал на Лютобора, который устроился напротив.

— Ты на него не зыркай, — шепнула Алиса. — Он свой.

— Свой? — Спиридон скептически поднял бровь. — Брат того урода, что ребенка вашего угробил?

— Брат, но не урод. Он нам помог. Документы дал, свидетелей нашел. Без него бы Рутгер гулял на свободе.

Спиридон помолчал, потом тяжело вздохнул.

— Ладно. Если вы говорите...

Лютобор словно почувствовал их разговор, поднял кружку, кивнул Спиридону. Тот нехотя ответил.

Мужики пили, ели, громко разговаривали. Бабы смеялись, дети бегали между столами. Лева сидел на почетном месте — на коленях у Алисы — и принимал подношения от всех, кто проходил мимо.

— А что привезли? — спросила Флора, подсаживаясь. — Из столицы-то? Поди, диковинки всякие?

Алиса хлопнула себя по лбу.

— Лютобор! Там же в санях...

Он уже тащил мешки.

— Это вам, — сказал он, вываливая на стол богатство. — Соль, перец, пряности. Ткани — шерсть, лен, шелк даже есть. Инструменты — пилы, молотки, гвозди. И это... — он вытащил маленький мешочек, — семена. Новые, южные. Говорят, овощи дают крупные, сочные. Посадите весной — заживете.

Алиса смотрела на это все и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от посоха — от людей.

— Барыня, — Флора подсела ближе, заглянула в глаза. — А вы это... вы теперь надолго? Или опять уедете?

— Надолго, — твердо сказала Алиса. — Домой вернулась.

Флора всплакнула снова, уткнулась в плечо.

— Ну хватит, — сказала Алиса. — Давай лучше пировать. За нас. За Каменный Лог. За то, что выстояли.

Мужики подхватили, заорали, застучали кружками.

Лютобор сидел в стороне, смотрел на это веселье, и в глазах его было что-то новое. То ли зависть, то ли надежда.

— Привыкай, — сказал ему Михай, протягивая кружку. — У нас тут так.

— Вижу, — усмехнулся Лютобор. — Шумно.

— Это хорошо. Живые значит.

Они чокнулись.

Алиса подняла свою кружку, оглядела всех — своих, чужих, новых, старых. Лева на коленях урчал, как трактор.

— За нас! — сказала она.

— За нас! — заорали все.

Пир продолжался до утра.